Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
Память сердца
О, память сердца!
Ты сильней
Рассудка памяти печальной(«Мой гений», 1815)
По мнению Батюшкова (статья «О лучших свойствах сердца», написанная в том же году, что и «Мой гений»), автор этого выражения — малоизвестный французский философ Масьё, который назвал «памятью сердца» благодарность. Но в русском литературном языке выражение ПАМЯТЬ СЕРДЦА получило значение, которое лучше всего «объяснила» Наташа Ростова (при всей её неспособности к отвлечённым рассуждениям):
«Ты его помнишь? — после минутного молчания вдруг спросила Наташа. Соня улыбнулась: «Помню ли Nicolas?» — Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтоб хорошо помнить, чтобы всё помнить, — с старательным жестом сказала Наташа, видимо, желая придать своим словам самое серьезное значение. — И я помню Николеньку, я помню, — сказала она. — А Бориса не помню. Совсем не помню… — Как? Не помнишь Бориса? — спросила Соня с удивлением. — Не то, что не помню, — я знаю, какой он, но не так помню, как Николеньку. Его, я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет — ничего!» (1,3,6).
Перефразируя Батюшкова, можно говорить про УМ СЕРДЦА и УМ УМА, это противопоставление может, на наш взгляд, многое объяснить в поведении Чацкого («ум с сердцем не в ладу»).
#батюшков #толстой #грибоедов #горе_от_ума #война_и_мир #мой_гений
«Люди, ау!»
«Отцы и дети». Умирающий Базаров обращается к отцу: «… ты пошли нарочного к Одинцовой, Анне Сергеевне, Евгений, мол, Базаров кланяться велел и велел сказать, что умирает» Отец: «Сию минуту пошлю, и сам письмо напишу. Базаров: «Нет, зачем; скажи, что кланяться велел, больше ничего не нужно». К чему относится это «нет»? Чего «не нужно»? Вероятно, Базаров не хочет, чтобы отец написал Одинцовой, только «кланяться», т.е., по-современному, передать привет. Откуда же это настойчивое нежелание, чтобы отец писал? Есть идеи? «Люди, ау!»
Белые розы?
Финал «Двенадцати» Блока: … «в белом венчике из роз». Полемика вокруг этой загадочной детали не учитывает одного вполне реального обстоятельства: белый цвет здесь относится вовсе не к розам, а к венчику (сравним: блоковское «в белом венчике из роз» — и ритмически возможное, но не реализованное «в венчике из белых роз»). Розы вполне могут быть (типично) КРАСНЫМИ, но они припорошены снегом («вьюга», «пурга», «ветер» и «снег») и поэтому венчик их них видится белым. Другой вопрос – почему Исус Христос не в терновом венце, а в розовом венчике? Вероятно, чтобы подчеркнуть момент Второго Пришествия: терновый венец, как и Распятие – в прошлом. В финале поэмы – не страдающий Богочеловек, а имеющий власть и силу человекоБог. Осталось объяснить, почему именно РОЗЫ? По мнению Д.С. Лихачёва, это автоцитата из стихотворения Блока «Вот он – Христос – в цепях и розах» (1905), которая всё же не объясняет венок из ЦВЕТОВ.
Голубой вагон, или преступление без наказания
Медленно минуты уплывают вдаль,
Встречи с ними ты уже не жди…
Чудесная музыка, знакомые с детства легко запоминающиеся стихи – и развёрнутая позитивная характеристика в Википедии: «Простая на первый взгляд песенка для детской аудитории на деле достаточно затейлива в смысловой нагрузке текста; … позитивный и жизнеутверждающий текст пропитан нотками светлой грусти по уходящим приятным мгновениям. Строчка о желании продлить текущий день ясно выражает сожаление автора по поводу скоротечного ритма жизни. Произведение учит оставлять прошлое в прошлом и верить только в лучшее в будущем. Мало какое современное детское произведение способно не только преподать какие-либо прописные истины ребёнку, но и заставить задуматься взрослого». Замечательно! Но что-то в этих стихах – с первого же восприятия – цепляло и в конце концов действительно так зацепило, что взрослый (я) задумался… А цепляла (и в конце концов зацепила) ВТОРАЯ строфа: «обидели кого-то зря» – и что же? А ничего! Вперёд, к новым приключениям! КАК ЖЕ ТАК? В первой строфе «прошлого жаль» — почему? Наверное, потому, что в прошлом осталось что-то хорошее, чего не вернёшь, поэтому и жаль. Но что же именно осталось в прошлом? Вторая строфа поясняет – в прошлом, оказывается, остался обиженный нами кто-то, причём обиженный зря (напрасно, без какой-либо причины/вины с его стороны). Но это, с точки зрения автора, ничего не значит, календарь закроет этот лист, т.е. день, когда вы ЗРЯ, НЕЗАСЛУЖЕННО обидели кого-то, пройдёт, случившуюся неприятность надо забыть, и мы (вы) к новым приключениям, а тот, напрасно обиженный нами так и останется с нанесённой ему ЗРЯ обидой, пусть впредь не путается под ногами, ведь мы спешим к новым приключениям. Т.е. через обиженного надо … просто переступить — ?!?!?! Но ведь это … Раскольников, который и попытался «переступить», но не смог, потому что «глупец» и «слабак» и не запасся «бронзовыми одеждами» (а может быть, просто рано родился и не мог внимать наставлениям чудной песенки)? Неужели «позитивный и жизнеутверждающий» текст» преподаёт ребёнку именно эту «прописную» истину? Верится с трудом, поэтому мои ученики (когда я им это показал) в один голос воскликнули «Этого не может быть!», т.е. не может быть, чтобы стихи заключали в себе ТАКУЮ истину! Но как тогда следует понимать этот действительно «затейливый» текст с прописной истиной знаменитого детоведа и чадолюба??? Если не так, по-другому – то КАК? И что будет, если ребёнок именно эту истину усвоит? Ведь ему тогда совершенно бесполезно читать пушкинское «Воспоминание» с потрясающей концовкой («и с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю»), а нравственные страдания Онегина, которому каждый день являлась «окровавленная тень» убитого ЗРЯ Ленского, и 2000-лунные мучения булгаковского Пилата, погубившего ЗРЯ невинного Иешуа, он просто не поймёт… Зато, вероятно, спокойно примет бунинского выродка и хладнокровного убийцу Адама Соколовича (из рассказа «Петлистые уши»): «Пора бросить эту сказку о муках совести, об ужасах, будто бы преследующих убийц. Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови. Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступлении без всякого наказания. Мучился-то, оказывается, только один Раскольников, да и то только по собственному малокровию». В песенке говорится, конечно, не об убийстве, а о незаслуженной ОБИДЕ другого, «но всё же, всё же, всё же…»
Как чистят сараи?
Профессор Ф.Ф.Преображенский:
«…когда он («народ», «низы») вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев (???) – прямым своим делом, разруха исчезнет сама собой. Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев».
При первом же чтении «Собачьего сердца» выражение «чистить сараи» царапнуло по языковому сознанию странностью смысловой сочетаемости: почему САРАИ надо именно ЧИСТИТЬ, и почему ЧИСТИТЬ надо именно САРАИ (а трамвайные пути ПОДМЕТАТЬ — т.е. опять-таки ЧИСТИТЬ). Оба эти выражения – «чистить сараи» и «подметать трамвайные пути» — отличаются необычной содержательной метонимичностью – вместо традиционного (обычно звучащего) КОПАТЬ ЗЕМЛЮ, КОВЫРЯТЬСЯ В ЗЕМЛЕ, ПАСТИ СКОТ, а если уж ЧИСТИТЬ, то ОТХОЖИЕ МЕСТА, а не САРАИ, и если уж ПОДМЕТАТЬ, то жилые помещения, а не трамвайные пути… Не указывают ли эти слова профессора на некое его высокомерие по отношению к этим самым низам (прямое дело которых, по его мнению, – обслуживание элиты, создание ей комфортных условий жизни), презрительно/брезгливое нежелание спускаться в их жизненное бытие, где «чистка сараев» и «подметание трамвайных путей» – отнюдь не самое главное? В этом «чистить сараи» почему-то слышится интонация … Шарикова, который читал «эту… как её… переписку Энгельса с этим… как его – дьявола – с Каутским», тогда и у его антагониста – «займётся … этой … как её … чисткой … как их – дьявол… сараев». Шариков вызывает у европейски образованного интеллигента, гордящегося своей принадлежностью к московскому студенчеству, резкое (и вполне справедливое) неприятие – но и только. Вопрос ПОЧЕМУ он такой, КТО несёт ответственность за то, что он такой, в сознании профессора даже не возникает. Другими словами, профессор — отнюдь не кающийся дворянин, идеи которого — «жертвенность, покаяние перед народом и бичевание себя сознанием своей исторической вины перед ним, одержимость страстным желанием искупить “грех отцов”, «чувство неоплатного долга перед народом; удручённость этим сознанием, готовность уплатить по “историческому векселю” не личный, но социальный грех – пострадать за народ» — профессору совершенно не свойственны! Отсюда, думаю, высокомерно — раздражённо — абсурдные «чистка» и «подметание».
Впервые поздравляю в Телеграмме своих подписЩИЦ!
И великие позволяли себе…
Сужу не выше сапога
В стихотворении Ахматовой, посвящённом Блоку, читаем: «…он Пушкинскому Дому, прощаясь, помахал рукой». Это явная отсылка к последнему стихотворению Блока («Пушкинскому Дому»), но у Блока: «…тихо кланяюсь ему» (т.е. Пушкинскому Дому). Странная ошибка (?) Ахматовой: вместо «кланяюсь» — «помахал рукой. Неужели в те времена эти жесты («кланяться» / «помахать рукой») отождествлялись? Комментарий в 5 томе Полного собрания сочинений и писем Блока (1999, с.496) указывает, что «стихотворение Блока упоминается Ахматовой», но разночтение (помахал вместо кланяюсь) не отмечено. И великие позволяли себе… «Скажите, разве я не прав?»
Помещичий произвол
Добавление к «Тришкиному кафтану» (главным образом, для практикующих филологов).
Вопрос: как связаны эти сцены с сюжетным содержанием комедии? Ответ – почти никак не связаны, за исключением экспликации главного сюжетного мотива – сватовства: кафтан сшит Митрофану к «дядину сговору». Другого сюжетного значения сцены примерки кафтана и обсуждения качества тришкиной работы не имеют, от того, как кафтан сшит, ничего не случится. Но сцены эти переводят бытовой комизм в социальную сатиру: комедия о сватовстве начинается с картины помещичьего произвола/беспредела.
«Психологическая» перчатка
У знаменитой перчатки из ахматовской «Песни последней встречи» («Я на правую руку надела / Перчатку с левой руки») совершенно неожиданно обнаружился «(очень) дальний родственник» – рукав карамзинской бедной Лизы в сцене первого появления Эраста в её доме: «…в глазах Лизиных блеснула радость, которую она тщетно сокрыть хотела; она смотрела на левый рукав свой и щипала его правою рукою». Но, в отличие от лирической героини Ахматовой, в Лизином жесте ничего ошибочного нет: левый рукав можно щипать только правой рукой (других ведь нет…). Героиня Ахматовой ошибается, невольно обнаруживая чувства, Лиза же щиплет рукав осознанно, чтобы скрыть проявление чувств. Интересно здесь именно использование ПРАВО/ЛЕВО (рукости) в качестве «вещественного знака невещественных отношений».
Тришкин кафтан
Экспозиция пьесы. Как же он всё-таки сшит? По мнению Простаковой, узок, по словам Простакова, «мешковат», т.е. широк. Появившийся Скотинин говорит, что сшито «изряднёхонько», т.е. хорошо. Кто же прав? Вероятно, Скотинин как независимый и непредвзятый (со стороны) «эксперт». Но для г-жи Простаковой дело не в том, как сшит кафтан, а в том, чтобы реализовать свою самодурную волю, и Тришка, полностью оправдавшийся, всё равно наказан. Оправдания Тришки напоминают оправдания крыловского (1808) ягнёнка: абсолютно убедительные, но совершенно безрезультатные. Но если крыловский волк хотя бы поначалу пытается «делу дать законный вид и толк», то г-жа Простакова руководствуется только сознанием собственного абсолютного всевластья («холопям потакать не намерена». «Разве я не властна и в своих людях?» «… разве дворянин не волен поколотить слугу, когда захочет?» – это уже Скотинин). Мысли о законности (за что?) у этих господ не возникает. Тема экспозиции — помещичий произвол (беспредел). Пройдёт более полувека, и несчастный камердинер (в тургеневском «Бурмистре», 1847 года) допустивший оплошность (не подогревший вино для своего барина), не только не попытается хоть как-нибудь оправдаться – он лишь «смешался, остановился, как вкопанный, и побледнел, не сказав ни слова».