Читатель амфибрахия

Вечный полдень

«Полдень» Тютчева – пейзаж с философским «уклоном». На первый взгляд, появление Пана неожиданно и немотивированно, никак не вытекает из пейзажной зарисовки. Однако образ ТВЕРДИ в 3 стихе явно «готовит» появление Пана, поскольку «твердь» — небесный свод в представлении древних. Тютчевский полдень – образ почти абсолютной неподвижности, тишины, бытийной ЛЕНИ (выразительные повторы). Пана здесь ещё нет, но он неявно присутствует в этом мире туманной ДРЕМОТЫ (не СНА!), поскольку время полуденного отдыха Пана в древности считалось священным. Другими словами, Пан «встроен» в подобный ему мир. Насколько же это органичнее мифологического довеска в ВГ, к тому же явно перегруженного требующими подробного комментария деталями (Пана сопровождает ТОЛЬКО ОДНА деталь — пещера нимф)! К тому же образ Пана в концовке ПОЛДНЯ неожиданно преображает пейзаж, наполняя его новыми смысловыми оттенками. Какими же? Проследим развитие темы в рамках стихотворного «столбика». Вначале обычная пейзажная зарисовка, без явных временных признаков – это образ полдня ВООБЩЕ, но появление Пана вносит временную черту: оказывается, это время полуденного отдыха мифического существа, т.е. это полдень ТОГДА, В ДРЕВНОСТИ. Но это только с одной стороны. С другой же – образы ВСЕЙ дремлющей природы, вполне знакомой и понятной современному читателю (и в тютчевские времена, и сейчас), благодаря присутствию Пана, приобретают ВСЕВРЕМЕННОЙ характер, значит, это полдень не столько ВООБЩЕ, сколько ВСЕГДА! Тютчевский пейзаж позволяет современному читателю почувствовать вневременное (вечное) единство вечной природы, «прикоснуться» к вечности, по-детски «ПОВЕРИТЬ», что Пан может дремать в пещере нимф не только тогда, но и сегодня, здесь и сейчас, и по-детски же удивиться этому, освежив привычные представления.

Тютчевская диалектика

1830: «Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймёт ли он, чем ты живёшь?» («Silentium!») – риторические вопросы, подобные лермонтовскому «А душу можно ль рассказать?» («Мцыри»), выражают безусловную невозможность «высказать», «понять», «рассказать». Тютчеву 27 лет. Почти через сорок лет – четверостишие о «нашем слове», которое «ОТЗОВЁТСЯ» (в ком-то), и о сочувствии, которое «нам ДАЁТСЯ» (кем-то). Значит, понимание всё же возможно? Эта полная перемена мирочувствования напоминает толстовское «всё это вздор, а вот оно, настоящее» Как объяснить эту перемену? Пережитым? Между текстами — полная драматизма жизнь: «убийственная» любовь, жизнь на две семьи, смерть возлюбленной, потеря близких…