Читатель амфибрахия

Ещё из опыта работы. Уже очень давно, в ранние студенческие годы, поразило и до сих пор удивляет своей неожиданностью тыняновское определение «ГоУ»: «Комедия о женской власти и мужском упадке». Многократное обдумывание и неоднократное использование её в практике разбора привело, к постановке двух проблемных вопросов. Для чего Софье Молчалин (почему Софья предпочитает Чацкому Молчалина?) / Для чего Молчалину Софья? (почему Молчалин, не любя Софью, о чём он прямо говорит в разговоре с Лизой – «по должности», продолжает длить эти, явно тяготящие его, отношения?) Ответ на первый вопрос лежит на поверхности – в тексте. Софья сама мотивирует свой выбор в диалогах с Лизой и Чацким. Значит, это выбор чисто «головной»? Конечно, сыграла роль и чисто женская обида на Чацкого на его внезапный отъезд («если любит кто кого, зачем…ездить так далёко?»), и тогда выбор Молчалина – «назло» Чацкому. В отношении Софьи к Молчалину есть и подлинное чувство (эпизод падения Молчалина с лошади), но главное – это реализация (возможно, неосознанная) Софьей выявленного Тыняновым житейского принципа общества, идеал которого — «муж-мальчик, муж-слуга», т.е. та самая женская власть над мужским упадком. Софья, с одной стороны, проявляет силу характера и самостоятельность выбора, но, с другой – действует вполне в духе породившего её социума. Здесь и Горичи, как бы демонстрирующие итог отношений Софьи и Молчалина, и княгиня Марья Алексевна, перед которой трепещет Фамусов, и могучая Татьяна Юрьевна, восхищающая Молчалина… Везде женщины доминируют! Так и Софья — сама инициирует свидание: «поди к Молчалину и позови его, чтоб он пришёл меня проведать»! И это в то время, когда Молчалин с перевязанной рукой! Так кто кого должен проведывать?

Где Чацкий? – Нет Чацкого?

Хлёстова. От скуки я взяла с собой / Арапку-девку да собачку, — / Вели их накормить, ужо, дружочек мой; / От ужина сошли подачку. / Ну, Софьюшка, мой друг, / Какая у меня арапка для услуг, / Курчавая! горбом лопатки! / Сердитая! все кошачьи ухватки! / Да как черна! да как страшна! / Ведь создал же господь такое племя! / Черт сущий; в девичей она; / Позвать ли? 
Софья. Нет-с; в другое время.

Сюжетного значения у сцены с Хлёстовой, конечно, нет, её появление у Фамусова не влияет на развитие действия. Эта сцена — конкретный пример сатирической комедии нравов: богатая барыня едет через всю Москву в гости вместе с арапкой-девкой (которую ей сплутовал, как и театральный билет Софье, в карты «нужный» Загорецкий)  и собачкой. Комментарий, как кажется, необходим к «Сердитая! все кошачьи ухватки!» Почему барыня, её хозяйка, называет «ухватки», т.е. жесты, чернокожей девочки «кошачьими»? Вероятно, девочка не понимает по-русски, а когда к ней пристают с требованиями чего-либо, она отмахивается/защищается ручкой, как кошка лапкой. Кстати, АРАПКА ассоциативно может напомнить об Арапе Петра Великого (тоже подаренного), но с совершенно другой судьбой. Главное в этой сцене – поведение Софьи, в котором век минувший соединяется с веком нынешним и в котором – по принципу антитезы — отражается Чацкий, в диалоге не участвующий.  На предложение Хлёстовой позвать чернокожую служанку (вероятно, чтобы поразвлечь гостей, как когда-то развлёк государыню-императрицу своим отвратительным кривляньем Максим Петрович), Софья отвечает уклончиво: ни ДА, ни НЕТ. Конечно, для неё подобный способ увеселения по-человечески неприемлем (в этом она могла быть солидарна с Чацким, возмущавшимся подобным отношением к крепостным), но и отказать гостье было бы невежливым. Решение Софьи – совершенно в духе Молчалина: тактично разрядить ситуацию в интересах обеих сторон. Чацкого в этой сцене нет, но его поведение легко спрогнозировать – ещё один монолог в духе «А судьи кто?»