Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
Второй вариант, прошедший через автоцензуру «внутреннего редактора», но с гениальной вось…
Второй вариант, прошедший через автоцензуру «внутреннего редактора», но с гениальной восьмой строфой.
Нас хоронила артиллерия./ Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,/Теперь клялась, что нас любила.
Она выламывалась жерлами,/ Но мы не верили ей дружно
Всеми обрубленными нервами/ В натруженных руках медслужбы.
Мы доверяли только морфию,/ По самой крайней мере — брому.
А те из нас, что были мёртвыми,-/ земле, и никому другому.
Тут всё еще ползут, минируют/ И принимают контрудары.
А там — уже иллюминируют,/ Набрасывают мемуары…
И там, вдали от зоны гибельной, / Циклюют и вощат паркеты.
Большой театр квадригой вздыбленной / Следит салютную ракету.
И там, по мановенью Файеров,/ Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фраеров/ И шубки женские в пушинках.
Бойцы лежат. Им льёт регалии/ Монетный двор порой ночною.
Но пулемёты обрыгали их/ Блевотиною разрывною!
Но тех, кто получил полсажени,/ Кого отпели суховеи,
Не надо путать с персонажами/ Ремарка и Хемингуэя.
Один из них, случайно выживший, / В Москву осеннюю приехал.
Он по бульвару брёл как выпивший/ И средь живых прошел как эхо.
Кому-то он мешал в троллейбусе/ Искусственной ногой своею.
Сквозь эти мелкие нелепости/ Он приближался к Мавзолею.
Он вспомнил холмики размытые,/ Куски фанеры по дорогам,
Глаза солдат, навек открытые,/ Спокойным светятся упрёком.
На них пилоты с неба рушатся,/Костями в тучах застревают…
Но не оскудевает мужество,/ Как небо не устаревает.
И знал солдат, равны для Родины/ Те, что заглотаны войною,
И те, что тут лежат, схоронены/ В самой стене и под стеною.
Нас хоронила артиллерия./ Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,/Теперь клялась, что нас любила.
Она выламывалась жерлами,/ Но мы не верили ей дружно
Всеми обрубленными нервами/ В натруженных руках медслужбы.
Мы доверяли только морфию,/ По самой крайней мере — брому.
А те из нас, что были мёртвыми,-/ земле, и никому другому.
Тут всё еще ползут, минируют/ И принимают контрудары.
А там — уже иллюминируют,/ Набрасывают мемуары…
И там, вдали от зоны гибельной, / Циклюют и вощат паркеты.
Большой театр квадригой вздыбленной / Следит салютную ракету.
И там, по мановенью Файеров,/ Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фраеров/ И шубки женские в пушинках.
Бойцы лежат. Им льёт регалии/ Монетный двор порой ночною.
Но пулемёты обрыгали их/ Блевотиною разрывною!
Но тех, кто получил полсажени,/ Кого отпели суховеи,
Не надо путать с персонажами/ Ремарка и Хемингуэя.
Один из них, случайно выживший, / В Москву осеннюю приехал.
Он по бульвару брёл как выпивший/ И средь живых прошел как эхо.
Кому-то он мешал в троллейбусе/ Искусственной ногой своею.
Сквозь эти мелкие нелепости/ Он приближался к Мавзолею.
Он вспомнил холмики размытые,/ Куски фанеры по дорогам,
Глаза солдат, навек открытые,/ Спокойным светятся упрёком.
На них пилоты с неба рушатся,/Костями в тучах застревают…
Но не оскудевает мужество,/ Как небо не устаревает.
И знал солдат, равны для Родины/ Те, что заглотаны войною,
И те, что тут лежат, схоронены/ В самой стене и под стеною.
В канун великого Дня Славы и Скорби — стихотворение Константина Ильича ЛЕВИНА (1924 – 198…
В канун великого Дня Славы и Скорби — стихотворение Константина Ильича ЛЕВИНА (1924 – 1984)
«Нас хоронила артиллерия. / Она сначала нас убила
И, не гнушаясь лицемерием, / Клялась потом, что нас любила.
Она раскаивалась жерлами, / Но мы не верили ей дружно
Всеми искромсанными нервами / В руках полковников медслужбы.
Мы доверяли только морфию, / По самой крайней мере — брому,
А те из нас, что были мёртвыми, — / Земле неверной, но знакомой.
А тех из нас, что были мёртвыми, / Земля, кружась, не колебала,
Они чернели натюрмортами / Готического Калибана.
Нас поздравляли пэры Англии / И англичанки восковые,
Интервьюировали б ангелы, / Когда б здесь были таковые.
Но здесь одни лишь операторы / Документальных этих фильмов
Накручивают аппаратами, / А их освистывают филины…
Один из нас, случайно выживший, / В Москву осеннюю приехал.
Он брел по улицам, как выпивший, / Он меж живыми шел, как эхо.
Кому-то помешал в троллейбусе / Ногой искусственной своею.
Сквозь эти мелкие нелепости / Он приближался к Мавзолею.
Там всё еще ползут, минируют / И отражают контрудары,
А здесь уже иллюминируют, / Уже кропают мемуары.
И здесь, вдали от зоны гибельной, / Лиловым лоском льют паркеты,
Большой театр квадригой вздыбленной / Следит салютные ракеты.
И здесь, по мановенью Файеров, / Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фрайеров / И шубки женские в пушинках.
Солдаты спят. Им льёт регалии / Монетный двор порой ночною.
А пулеметы обрыгали их / Блевотиною разрывною.
Но нас не испугает ненависть / Вечерних баров, тайных спален.
У нас защитник несравненный есть — / Главнокомандующий Сталин.
И отослав уже к полуночи / Секретарей и адъютантов,
Он видит: в серых касках юноши / Свисают с обгорелых танков.
На них пилоты с неба рушатся, / Костями в тучах застревая.
Но не оскудевает мужество, / Как небо не устаревает.
Так пусть любовь и независимость / Нас отличат от проходимцев,
Как отличил Генералиссимус / Своих неназванных любимцев».
1946
Возможные комментарии к этому ПОТРЯСАЮЩЕМУ тексту последуют.
«Нас хоронила артиллерия. / Она сначала нас убила
И, не гнушаясь лицемерием, / Клялась потом, что нас любила.
Она раскаивалась жерлами, / Но мы не верили ей дружно
Всеми искромсанными нервами / В руках полковников медслужбы.
Мы доверяли только морфию, / По самой крайней мере — брому,
А те из нас, что были мёртвыми, — / Земле неверной, но знакомой.
А тех из нас, что были мёртвыми, / Земля, кружась, не колебала,
Они чернели натюрмортами / Готического Калибана.
Нас поздравляли пэры Англии / И англичанки восковые,
Интервьюировали б ангелы, / Когда б здесь были таковые.
Но здесь одни лишь операторы / Документальных этих фильмов
Накручивают аппаратами, / А их освистывают филины…
Один из нас, случайно выживший, / В Москву осеннюю приехал.
Он брел по улицам, как выпивший, / Он меж живыми шел, как эхо.
Кому-то помешал в троллейбусе / Ногой искусственной своею.
Сквозь эти мелкие нелепости / Он приближался к Мавзолею.
Там всё еще ползут, минируют / И отражают контрудары,
А здесь уже иллюминируют, / Уже кропают мемуары.
И здесь, вдали от зоны гибельной, / Лиловым лоском льют паркеты,
Большой театр квадригой вздыбленной / Следит салютные ракеты.
И здесь, по мановенью Файеров, / Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фрайеров / И шубки женские в пушинках.
Солдаты спят. Им льёт регалии / Монетный двор порой ночною.
А пулеметы обрыгали их / Блевотиною разрывною.
Но нас не испугает ненависть / Вечерних баров, тайных спален.
У нас защитник несравненный есть — / Главнокомандующий Сталин.
И отослав уже к полуночи / Секретарей и адъютантов,
Он видит: в серых касках юноши / Свисают с обгорелых танков.
На них пилоты с неба рушатся, / Костями в тучах застревая.
Но не оскудевает мужество, / Как небо не устаревает.
Так пусть любовь и независимость / Нас отличат от проходимцев,
Как отличил Генералиссимус / Своих неназванных любимцев».
1946
Возможные комментарии к этому ПОТРЯСАЮЩЕМУ тексту последуют.