Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
В кино умнеют?
В замечательной экранизации «Собачьего сердца» В.Бортко есть один совершенно небулгаковский эпизод. Шариков ночью у зеркала со свечой вглядывается в своё отражение, трогает себя за лицо, опускает, затем опять поднимает глаза с явным вопросом – кто же я? Такая рефлексия могла бы стать началом перемен в сознании и поведении человекомонстра, но в дальнейшем – в полном соответствии с булгаковским текстом – ничего подобного не происходит. Для чего понадобилось – пусть на мгновение! – духовно очеловечивать этот отвратительный образчик человеческого отребья?
Подобное «улучшение» (по линии сознания) есть в м/ф (1965) по щедринской сказке о мужике и двух генералах. В концовке, после соответствующих тексту рюмки водки и пятака серебра, следует отнюдь не щедринское продолжение: мужик подбрасывает пятак, который, подпрыгивая, скачет по камням тротуара, следит за ним взглядом, а потом обращает взгляд на зрителя, причём в этом взгляде – несомненная хитринка/лукавинка: мол, ну что скажете? Но ведь это совершенно не соответствует щедринскому образу, мужик в тексте совершенно лишён какого бы то ни было самосознания, «беден сознанием своей бедности», безропотно выполняет все приказания паразитов-генералов, без малейшей попытки возразить или возмутиться (хотя бы про себя)…
И наконец шукшинский герой «покушения» на Гитлера из рассказа «Миль пардон, мадам!» (1968) В рассказе, после своего трагикомического «выступления», этот сельский Хлестаков тяжело переживает, страдает, злится, два дня пьёт. В шукшинском же фильме «Странные люди» (1970) концовка совершенно иная: герой, в замечательном исполнении Е.Лебедева, сразу после «выступления», попрощавшись со слушателями, задумавшись, смотрит вдаль, потом — на зрителя, сначала так же серьёзно, потом на лице появляется намёк на извиняющуюся улыбку: мол, простите, войдите в положение… А может быть, поймите?
Что это? Случайное совпадение в обращении с литературой при её переводе на экран? Тенденция? Возможно, есть ещё подобные случаи?
В.Тендряков «Пара гнедых»
Действие рассказа происходит в деревне летом 1929 года – в канун сплошной коллективизации. Ваня Акуля – представить сельской бедноты, яркий образ человеческого отребья, близкая родня Шарикову (в особенности – в интерпретации В.Бортко / В.Толоконникова); он мог бы быть героем чеховских «Мужиков» или сожителем чудовищной героини горьковского рассказа «Страсти-мордасти»; рядом с ним даже горьковские босяки/ночлежники более люди. Вознесённый революционным экспериментом местной коммунистической власти на самый верх социальной лестницы, он, торжествуя, в восторге кричит: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!» Но ведь это – точная цитата из третьей главы поэмы А.Блока «Двенадцать»! Неужели это чучело знает Блока? – совершенно исключено! (Хотя, с другой стороны, читал же Шариков «переписку Энгельса с Каутским»; но, с третьей стороны, Шариков всё ж таки в городской среде…). Идеологическое содержание этих строк было ему (Акуле), конечно, вполне понятно и мгновенно усвоено (так и Шариков легко и быстро усвоил уроки Швондера о своих правах и о себе как трудовом элементе), но как объяснить буквальное повторение блоковских строк в речи ТАКОГО типа? Это либо авторская неточность, своеобразный анахронизм, либо Блок в ДВЕНАДЦАТИ использовал текст общеизвестной частушки/песни, широко бытовавшей в среде социальных низов – и в столице, и в провинции, и в 1918 году, и 10-летие спустя (подтверждение этого предположения – увы! — не найдено).
Сходное «цитирование». Один из чудовищно — бесчеловечных (анти) «жизненных» принципов ГУЛАГа, «мрачная лагерная поговорка» «Умри ты сегодня, а я завтра» (В.Шаламов «Артист лопаты», 1964) неожиданно встретилась …. у Бунина (!!!) в рассказе 1912 года «Ермил» — «Помри ты нынче, а я завтра», в речи заглавного героя, нелюдимого мужичишки, мечтавшего быть от народа подальше. Почти буквальное совпадение (кроме УМРИ/ПОМРИ и СЕГОДНЯ/НЫНЧЕ) поражает: философия ГУЛАГа – в русской деревне кануна социальных потрясений? Ещё одно СТРАННОЕ СБЛИЖЕНЬЕ?
Кстати, сам В.Шаламов считал, что одним из пунктов обвинения было его высказывание о том, что Иван Бунин (эмигрант и критик советской власти) — великий русский писатель, но в материалах следственного дела этой детали нет.