Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
Второй вариант, прошедший через автоцензуру «внутреннего редактора», но с гениальной вось…
Второй вариант, прошедший через автоцензуру «внутреннего редактора», но с гениальной восьмой строфой.
Нас хоронила артиллерия./ Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,/Теперь клялась, что нас любила.
Она выламывалась жерлами,/ Но мы не верили ей дружно
Всеми обрубленными нервами/ В натруженных руках медслужбы.
Мы доверяли только морфию,/ По самой крайней мере — брому.
А те из нас, что были мёртвыми,-/ земле, и никому другому.
Тут всё еще ползут, минируют/ И принимают контрудары.
А там — уже иллюминируют,/ Набрасывают мемуары…
И там, вдали от зоны гибельной, / Циклюют и вощат паркеты.
Большой театр квадригой вздыбленной / Следит салютную ракету.
И там, по мановенью Файеров,/ Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фраеров/ И шубки женские в пушинках.
Бойцы лежат. Им льёт регалии/ Монетный двор порой ночною.
Но пулемёты обрыгали их/ Блевотиною разрывною!
Но тех, кто получил полсажени,/ Кого отпели суховеи,
Не надо путать с персонажами/ Ремарка и Хемингуэя.
Один из них, случайно выживший, / В Москву осеннюю приехал.
Он по бульвару брёл как выпивший/ И средь живых прошел как эхо.
Кому-то он мешал в троллейбусе/ Искусственной ногой своею.
Сквозь эти мелкие нелепости/ Он приближался к Мавзолею.
Он вспомнил холмики размытые,/ Куски фанеры по дорогам,
Глаза солдат, навек открытые,/ Спокойным светятся упрёком.
На них пилоты с неба рушатся,/Костями в тучах застревают…
Но не оскудевает мужество,/ Как небо не устаревает.
И знал солдат, равны для Родины/ Те, что заглотаны войною,
И те, что тут лежат, схоронены/ В самой стене и под стеною.
Нас хоронила артиллерия./ Сначала нас она убила.
Но, не гнушаясь лицемерия,/Теперь клялась, что нас любила.
Она выламывалась жерлами,/ Но мы не верили ей дружно
Всеми обрубленными нервами/ В натруженных руках медслужбы.
Мы доверяли только морфию,/ По самой крайней мере — брому.
А те из нас, что были мёртвыми,-/ земле, и никому другому.
Тут всё еще ползут, минируют/ И принимают контрудары.
А там — уже иллюминируют,/ Набрасывают мемуары…
И там, вдали от зоны гибельной, / Циклюют и вощат паркеты.
Большой театр квадригой вздыбленной / Следит салютную ракету.
И там, по мановенью Файеров,/ Взлетают стаи Лепешинских,
И фары плавят плечи фраеров/ И шубки женские в пушинках.
Бойцы лежат. Им льёт регалии/ Монетный двор порой ночною.
Но пулемёты обрыгали их/ Блевотиною разрывною!
Но тех, кто получил полсажени,/ Кого отпели суховеи,
Не надо путать с персонажами/ Ремарка и Хемингуэя.
Один из них, случайно выживший, / В Москву осеннюю приехал.
Он по бульвару брёл как выпивший/ И средь живых прошел как эхо.
Кому-то он мешал в троллейбусе/ Искусственной ногой своею.
Сквозь эти мелкие нелепости/ Он приближался к Мавзолею.
Он вспомнил холмики размытые,/ Куски фанеры по дорогам,
Глаза солдат, навек открытые,/ Спокойным светятся упрёком.
На них пилоты с неба рушатся,/Костями в тучах застревают…
Но не оскудевает мужество,/ Как небо не устаревает.
И знал солдат, равны для Родины/ Те, что заглотаны войною,
И те, что тут лежат, схоронены/ В самой стене и под стеною.