Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
Если не с чего ходить – так ходи бубями; если нечего писать – амфибрахий в помощь!
Мнемоническое двустишие: «В глубокой теснине Дарьяла,/ Где жил Амфибрахий седой».
А это может и запутать: «Анапест, анапест, анапест — /Вот так амфибрахий звучит» (Гр.Кружков), поскольку слово анапест произносится по-русски амфибрахическим ритмом!
По свидетельству И.Одоевцевой, поэт Н.Гумилев для запоминания трёхсложных размеров придумал «свою систему, основанную на именах поэтов: дактиль — Анна Ахматова (ударение на первом слоге в стопе), анапест — Николай Гумилёв (ударение на третьем слоге в стопе), амфибрахий — Георгий Иванов (ударение на втором слоге в стопе)».
Акмеистично — символистский ЖИРАФ.
Стихотворение Н.Гумилёва в пересказе К.Чуковского:
В щемяще — поэтичном «Жирафе» он безуспешно пытается успокоить, обрадовать, утешить тоскующую петербургскую женщину своим восторженным рассказом о том, что на свете существует красавец жираф, бродящий в дебрях Африки, близ озера Чад. Но страдающей женщине нет дела до гумилёвских жирафов. Взгляд ее по-прежнему грустен. И поэт, не зная других утешений, по-прежнему тщетно пытается очаровать ее той же экзотикой. Но женщина продолжает рыдать. Меньше всего на земле ей необходимы жирафы.
«Жираф» содержит все «школьные» признаки акмеистической поэтики: африканская экзотика в контрасте с петербургская сыростью («Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя») вполне материально-конкретны. Пересказ КИЧ – прекрасная возможность создать проблемную ситуацию: героиня грустит ДО рассказа о жирафе и не успокаивается ПОСЛЕ него. Почему? Причина — в слишком долгом вдыхании тяжёлого тумана? В неверии ни во что, кроме дождя? Неужели всё дело в «метеозависимости» героини? Подобное низменно-бытовое истолкование, конечно, полностью разрушает поэтичность! Или «фишка» стихотворения именно в недосказанности/немотивированности? Герой настолько увлечён рассказом, что на какое-то время отвлекается от героини, как бы забывает о ней, поэтому вопрос «Ты плачешь?» вырывается у него от неожиданности (отметим попутно неточность «чуковского» пересказа: «женщина продолжает (?) рыдать»! Но до этого она только задумчиво грустила, а после призванного её успокоить/отвлечь рассказа она НАЧИНАЕТ плакать (не «рыдать», как у КИЧ). Почему же (повторим) попытка успокоить героиню не удалась? Новеллистическая предыстория отношений (что могла бы дать поэтика Ахматовой) отсутствует, приходится вернуться к «метеозависимости» — но не в издевательски-бытовой, а в высоко поэтической формулировке П.Верлена («IL PLEURE DANS MON CŒUR», 1874, более 10 русских переводов). Знаменитый (французский) СИМВОЛИСТСКИЙ шедевр неожиданно комментирует (русское) АКМЕИСТИЧЕСКОЕ стихотворение, противоположные (по «школьным») понятиям поэтики, оказывается, могут вполне мирно и, главное, продуктивно взаимодействовать в пространстве аналитического дискурса: состояние беспричинной «дождевой» грусти («тосковать одному и не знать, почему»), открытое французским символистом, прекрасно поясняет/дополняет драматическую ситуацию в стихотворении русского акмеиста.