«Три недели мытарились,/Что ни ночь, то допрос…
И ни врач, ни нотариус,/Напоследок — матрос.
Он вошел чёрным парусом,/Уведёт в никуда…
Вон болтается маузер/Поперёк живота.
Революция с «гидрою»/Расправляться велит,
И наука не хитрая,/Если схвачен пиит.
…Не отвёл ты напраслину,/Словно знал наперёд:
Будет год — руки за спину/Флотский тоже пойдёт,
И запишут в изменники/Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники/Страх узнают и дрожь.
…Вроде пулям не кланялись,/Но зато наобум
Распинались и каялись/На голгофах трибун,
И спивались, изверившись,/И не вывез авось…
И стрелялись, и вешались,/А тебе не пришлось.
Царскосельскому Киплингу/Пофартило сберечь
Офицерскую выправку/И надменную речь.
…Ни болезни, ни старости/Ни измены себе
Не изведал и в августе,/В двадцать первом, к стене
Встал, холодной испарины/Не стирая с чела,/ От позора избавленный/ Петроградской ЧК».
Правда о трагической гибели поэта в год полувекового юбилея октябрьского переворота, конечно, могла быть обнародована только неофициально («сам/там»- издат). Но стихотворение не только об этом. Четыре строфы (4 – 7) посвящены трагическим же судьбам его палачей, которые «каялись наобум» и которые «записанные в изменники», «спивались», «стрелялись», «вешались». И это – ещё один уровень правды о Революции, совершенно закрытый тогда, в 1967, и общеизвестный сегодня. Вопросы возникают к финальным строфам. От какого «позора» избавила Гумилёва Петроградская ЧК? Какую «измену себе» он, расстрелянный, «не изведал»? Неужели автор считает, что Гумилёв, этот «Царскосельский Киплинг» с «надменной речью и офицерской выправкой», мог поддаться «очарованию зла» и повторить судьбу Сергея Эфрона (Мити Арсентьева из «Утомлённых солнцем»)? Догадываясь («знал наперёд») о бесславном конце своих палачей, не мог знать, что «пофартило сберечь» ему самому? Но ведь и для нас – и в 1967, и сегодня – это только предположения?
11 июля 2026