Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
В кино умнеют?
В замечательной экранизации «Собачьего сердца» В.Бортко есть один совершенно небулгаковский эпизод. Шариков ночью у зеркала со свечой вглядывается в своё отражение, трогает себя за лицо, опускает, затем опять поднимает глаза с явным вопросом – кто же я? Такая рефлексия могла бы стать началом перемен в сознании и поведении человекомонстра, но в дальнейшем – в полном соответствии с булгаковским текстом – ничего подобного не происходит. Для чего понадобилось – пусть на мгновение! – духовно очеловечивать этот отвратительный образчик человеческого отребья?
Подобное «улучшение» (по линии сознания) есть в м/ф (1965) по щедринской сказке о мужике и двух генералах. В концовке, после соответствующих тексту рюмки водки и пятака серебра, следует отнюдь не щедринское продолжение: мужик подбрасывает пятак, который, подпрыгивая, скачет по камням тротуара, следит за ним взглядом, а потом обращает взгляд на зрителя, причём в этом взгляде – несомненная хитринка/лукавинка: мол, ну что скажете? Но ведь это совершенно не соответствует щедринскому образу, мужик в тексте совершенно лишён какого бы то ни было самосознания, «беден сознанием своей бедности», безропотно выполняет все приказания паразитов-генералов, без малейшей попытки возразить или возмутиться (хотя бы про себя)…
И наконец шукшинский герой «покушения» на Гитлера из рассказа «Миль пардон, мадам!» (1968) В рассказе, после своего трагикомического «выступления», этот сельский Хлестаков тяжело переживает, страдает, злится, два дня пьёт. В шукшинском же фильме «Странные люди» (1970) концовка совершенно иная: герой, в замечательном исполнении Е.Лебедева, сразу после «выступления», попрощавшись со слушателями, задумавшись, смотрит вдаль, потом — на зрителя, сначала так же серьёзно, потом на лице появляется намёк на извиняющуюся улыбку: мол, простите, войдите в положение… А может быть, поймите?
Что это? Случайное совпадение в обращении с литературой при её переводе на экран? Тенденция? Возможно, есть ещё подобные случаи?
Как чистят сараи?
Профессор Ф.Ф.Преображенский:
«…когда он («народ», «низы») вылупит из себя всякие галлюцинации и займется чисткой сараев (???) – прямым своим делом, разруха исчезнет сама собой. Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев».
При первом же чтении «Собачьего сердца» выражение «чистить сараи» царапнуло по языковому сознанию странностью смысловой сочетаемости: почему САРАИ надо именно ЧИСТИТЬ, и почему ЧИСТИТЬ надо именно САРАИ (а трамвайные пути ПОДМЕТАТЬ — т.е. опять-таки ЧИСТИТЬ). Оба эти выражения – «чистить сараи» и «подметать трамвайные пути» — отличаются необычной содержательной метонимичностью – вместо традиционного (обычно звучащего) КОПАТЬ ЗЕМЛЮ, КОВЫРЯТЬСЯ В ЗЕМЛЕ, ПАСТИ СКОТ, а если уж ЧИСТИТЬ, то ОТХОЖИЕ МЕСТА, а не САРАИ, и если уж ПОДМЕТАТЬ, то жилые помещения, а не трамвайные пути… Не указывают ли эти слова профессора на некое его высокомерие по отношению к этим самым низам (прямое дело которых, по его мнению, – обслуживание элиты, создание ей комфортных условий жизни), презрительно/брезгливое нежелание спускаться в их жизненное бытие, где «чистка сараев» и «подметание трамвайных путей» – отнюдь не самое главное? В этом «чистить сараи» почему-то слышится интонация … Шарикова, который читал «эту… как её… переписку Энгельса с этим… как его – дьявола – с Каутским», тогда и у его антагониста – «займётся … этой … как её … чисткой … как их – дьявол… сараев». Шариков вызывает у европейски образованного интеллигента, гордящегося своей принадлежностью к московскому студенчеству, резкое (и вполне справедливое) неприятие – но и только. Вопрос ПОЧЕМУ он такой, КТО несёт ответственность за то, что он такой, в сознании профессора даже не возникает. Другими словами, профессор — отнюдь не кающийся дворянин, идеи которого — «жертвенность, покаяние перед народом и бичевание себя сознанием своей исторической вины перед ним, одержимость страстным желанием искупить “грех отцов”, «чувство неоплатного долга перед народом; удручённость этим сознанием, готовность уплатить по “историческому векселю” не личный, но социальный грех – пострадать за народ» — профессору совершенно не свойственны! Отсюда, думаю, высокомерно — раздражённо — абсурдные «чистка» и «подметание».