Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
Пушкинский след на Острове Сокровищ
Пушкинский след на Острове Сокровищ
Перечитываю Стивенсона – потянуло на классику, пусть даже и авантюрную – и вдруг… Герой-рассказчик слышит, как взбунтовавшиеся пираты, после безуспешной попытки захватить и уничтожить кладоискателей, поют «скучную, однообразную матросскую песню с завывающей трелью в конце каждой строки. Я запомнил из неё только несколько слов: «Все семьдесят пять не вернулись домой — Они потонули в пучине морской». Я подумал, что эта грустная песня, вероятно, вполне соответствует печали, охватившей пиратов, которые потеряли сегодня утром стольких товарищей». Несомненное сходство со сценой из «Капитанской дочки», где пушкинский герой-рассказчик слышит пение бунтовщиков-пугачёвцев. «Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обречёнными виселице» (метонимия виселицы как неизбежного конца пиратского бунта многократно упоминается в «ОС»). Пушкинские бунтовщики в этой сцене, конечно, много выразительнее заморских пиратов, но подобие приёмов-характеристик выявляет неожиданное «отражение» реалистического дискурса в неоромантическом. Оба автора, для «очеловечивания» своих бесчеловечных героев используют схожие приёмы – пение, в котором звучит судьба.
Перечитываю Стивенсона – потянуло на классику, пусть даже и авантюрную – и вдруг… Герой-рассказчик слышит, как взбунтовавшиеся пираты, после безуспешной попытки захватить и уничтожить кладоискателей, поют «скучную, однообразную матросскую песню с завывающей трелью в конце каждой строки. Я запомнил из неё только несколько слов: «Все семьдесят пять не вернулись домой — Они потонули в пучине морской». Я подумал, что эта грустная песня, вероятно, вполне соответствует печали, охватившей пиратов, которые потеряли сегодня утром стольких товарищей». Несомненное сходство со сценой из «Капитанской дочки», где пушкинский герой-рассказчик слышит пение бунтовщиков-пугачёвцев. «Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обречёнными виселице» (метонимия виселицы как неизбежного конца пиратского бунта многократно упоминается в «ОС»). Пушкинские бунтовщики в этой сцене, конечно, много выразительнее заморских пиратов, но подобие приёмов-характеристик выявляет неожиданное «отражение» реалистического дискурса в неоромантическом. Оба автора, для «очеловечивания» своих бесчеловечных героев используют схожие приёмы – пение, в котором звучит судьба.