Читатель амфибрахия

В «Утиной охоте» (1967) А.Вампилова Вера называет «аликами» не только всех «своих» мужчин, но и плюшевого кота – подарок Зилову на новоселье («Слушай, что это ты всех так называешь? Все у тебя алики. Это как понимать? Алкоголики, что ли? Может, это твоя первая любовь — Алик?» — «Угадал. Первая — алик. И вторая алик. И третья. Все алики»). Выразительный психологический штрих к портрету многое утратившей женщины. Неожиданная параллель – в «Визите старой дамы» (1956) Фр.Дюрренматта: чудовищная старуха (а совсем не рыжеволосая красавица в киноверсии М.Козакова), бывшая проститутка, а ныне миллиардерша, всех мужчин своего окружения называет одним (по существу) именем, меняя лишь первую букву (очередной муж – Моби, новый муж – Хоби, дворецкий – Боби, телохранители – Роби и Тоби, искалеченные лжесвидетели – Коби и Лоби). В СССР «ВСД» впервые опубликован в 1958 году, следовательно, влияние не исключается, но, возможно, это сходство процессов творческого мышления — элементы трагического гротеска есть и в «УО» (похоронный венок живому герою или его же искренний монолог, обращённый к ушедшей жене, которую сменила любовница).

Потайной фонарь искусства – вероятно, это способность искусства (=поэзии) выявлять («активировать») в прямом (словарном) значении слова его скрытый, («подвальный») смысл, обогащать слово дополнительными смысловыми оттенками, которые оно (слово) приобретает в художественном (поэтическом) контексте. Пример. Слово само по себе не может быть «медленным», но оно становится таким в пушкинском стихе «медленно кружит» (описание танца Истоминой в «ЕО»), тем более, что за ним следует мгновенно-«быстрое» «вдруг».

Чудесный автологизм лирики Маршака (почти все слова в их прямом значении, однако же как поэтично!) делает особенно выразительной загадочную метафору в 3-4 стихах: «В подвалы слов не раз сойдёт искусство, держа в руке свой потайной фонарь». Что же осветит этот потайной фонарь искусства в подвалах слов?

С.Я. Маршак

Усердней с каждым днем гляжу в словарь.
В его столбцах мерцают искры чувства.
В подвалы слов не раз сойдет искусство,
Держа в руке свой потайной фонарь.
На всех словах — события печать.
Они дались недаром человеку.
Читаю: «Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.
Век заедать, век заживать чужой…»
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть.

Сегодня 125 лет со дня рождения Сергея Ивановича ОЖЕГОВА — «звук понятный и знакомый, не пустой для сердца звук» для любого филолога!!

Герои Фета — титаны, стоически претерпевающие жестокую зиму жизни. Сирень Тушновой — просто обычный человек, которому «очень страшно»…

Эпиграфом к своему стихотворению о Фете и Тютчеве как учителях жизни Кушнер (хотя и сам, наверное, может им быть – невероятная творческая энергия в ТАКОМ возрасте!) взял строку Фета. Казалось бы, что еще можно об этом сказать после предельной гармонии фетовского шедевра? Однако вот — Вероника Тушнова (да-да, та самая – «Не отрекаются любя» с гениальной музыкой Марка Минкова) – замечательная/удивительная вариация на тему Фета!

Сгорели рощи, травы посерели,
морозы предвещает тишина.
Вы замечали мужество сирени?
Под первым снегом зелена она.
Ей очень страшно по ночам, когда
весь мир до звезд раскрыт и обнажен,
и ветер режет медленным ножом,
и каменной становится вода.
Все толще лед на беззащитной коже,
все тяжелее снежные пласты…
ее приговоренные листы
беззвучно задыхаются от дрожи.
А поутру ты видишь, что она
стоит в снегу. Мертва, но зелена.

Стойкости и терпению фетовских дуба и берёзы противопоставлено МУЖЕСТВО сирени. Что чувствуют «герои» Фета? Напрасные слёзы / злая, сердитая метель / лютый холод, хватающий за сердце / душевная скорбь… У Тушновой (я бы сказал) не то что подробнее, а как-то интимнее, что ли, человечнее… Сирени «по-человечески» СТРАШНО (и далее по тексту), смерти не миновать (приговорена!), но — ЗЕЛЕНА! Почти «смертию смерть поправ»!

Императив Фета «учиться у дуба, у берёзы» (чему? – стойкости в преодолении жизненных тягот) Кушнер переносит на самих творцов, (традиционно соединяя Фета с Тютчевым): у них тоже есть чему учиться – в человеческом плане, тягот и мучительных проблем у обоих было в избытке. Но, оказывается, боль и темноту жизни превозмогают не только жизненные усилия, но и ЛЮБОВЬ и СВЕТ в СТИХАХ (как у Пушкина, «поэзия как ангел утешитель Спасла меня, и я воскрес душой»). Но далее – загадочная вторая строфа: «печаль и боль важней» (опять пушкинская ассоциация – «жить, чтоб мыслить и страдать»), чем … СТИХИ??? И в концовке: в томлении земном нужны «дубы» и берёзы», т.е. реалии жизни, в которых – образцы жизненного поведения. А как же «любовь и свет в стихах»? Что спасает? Чем спасаться?

Сегодня, 14 сентября 2025 года – день рождения Александра Семёновича Кушнера, ему исполнилось 89 лет! В сентябрьской книжке ЗВЕЗДЫ – новые стихи (комментарии последуют).

Учись у них — у дуба, у березы.
А. Фет

Учись у них — у Тютчева и Фета — / Переносить печали и беду.
Как много в их стихах любви и света, / Превозмогавших боль и темноту.

Учись у них писать стихи — сказал бы, / Но не скажу, печаль и боль важней.
Не при свечах, живем при свете лампы, / Машины есть, не надо лошадей.

И Фет, и Тютчев утирали слезы / Платочком с глаз, быть может, рукавом.
Дубы нужны им были и березы, / И нам нужны в томлении земном.

Фрагмент «Под жестокой рукой человека» из некрасовского цикла «О погоде» обычно рассматривается как выразительная параллель к сну Раскольникова об убийстве лошади (сопоставление двух эпизодов – исключительно продуктивно с точки зрения методики, коллективная работа идет, как правило, очень живо). Пронзительное сострадание, пронизывающее сцену в «ПиН» (боль за человека!), многократно усилено реакцией ребёнка, который не в силах видеть чудовищное (предвосхищение «Иди и смотри!»?) Что же у Некрасова? Смех (!) праздных прохожих и унылая рефлексия интеллигента. Он видит страдания «безответной жертвы народа», но думает о невозможности помочь СЕБЕ!.. (Обратим внимание на выражение «ЖЕРТВА НАРОДА» — НЕ «народ – жертва эксплуатации» (и т.п.). Итак, запредельная эскалация невыносимого у Достоевского – и бессильные рассуждения у Некрасова: не только «раненое сердце (Достоевский о Некрасове)» — но и желчная ирония…