Читатель амфибрахия

Сегодня – памятная дата в истории современной русской литературы. 13 декабря 2014 года в Красноярске в возрасте 64 лет скончался российский писатель, журналист Михаил Глебович Успенский. Главные его произведения – научная фантастика в форме разнообразных фэнтези, но не только… В память о замечательном писателе – «вполне прелестный» рассказ из цикла «Из записок Семёна Корябеды» (1990).
ПЛЕМЯШ (из опыта деревенской прозы). Бабушка Евстифеевна, у которой каждый раз останавливаюсь я, приехавши в глухую пойменную тайгу отстреливать по лицензии тайменя-шатуна, щедро поит меня из родника народной мудрости простыми, бесхитростными рассказами. — После войны лет семь ли, восемь ли приехал к нам в деревню парнишка один, то ли с Москвы, то ли откуда. Он, вишь, нашему Никанору Бохолдину племяшом приходился. Его на деревне так и кликали- Племяш. Племяш этот у себя в Москве без родителей остался, доспел батькино добро пропивать. Пропился до остатней копейки, тыр-пыр, деваться некуда, работать ничего не может, скиляга, словом. А тут Никанор и помри. А Племяш-то- один наследник. Примчался на паровозе: продам, мол, избу да и зачну гулять. Однако решил лето пережить: охота, рыбалка, пято, десято. С деревенскими не водился, гребовал. Один да один. А в ближней деревне тоже городской объявился. Ну, этот солидный, институт кончил либо техникум ветеринарный. Не чета скиляге, а гли-ко, задружились не разлей вода. Охота ли, рыбалка ли, гулянка- все исполу. А дело-то молодое, живое к живому тянет. И наладились они в один дом запохаживать. Там две девки на выданье. Старшая славная, отличница, начальство школьно золотую медаль вручило. А младшая прокуда, всё с парням, всё с парням, в головенчишке-от ветер свишшет. Мать уж отчаялась и замуж утартать лахудру. Короче, скиляге самая пара. Так нет же, все навыворот. Студент к младшей тянется, а старшей скиляга на сердце пал. Но Племяш скиляга-то скиляга, а совестишки-то малёхо осталось, не стал девку перед людям страмить, отступился, потихоньку к младшей подчаливает, на танцах приглашат. Студент тихий-тихий, а тут взбеленился. Как раз на танцах. Уладили бы миром, да тут один демобилизованный встрял. Пьянь, рвань, картежник на всю реку первый. Надо, говорит, по-нашему, по-деревенскому- один на один. Пошли за околицу. четвертый для порядку увязался. Дорогой вытащили из моей поскотины два стяжка, отошли в тайгу подале, снялись драться. Племяша как анчутка под руку торкнул: стяжком да прямо по виску. Студент пал. Ах, ох, а человека-то нет. Молчком да в деревню. Так и так, не знам и не ведам. Подался в тайгу да заблудился. Поискали и бросили. Однако Племяш-от от греха подале сошел с наших мест. Всю страну, бают, проехал, бродяжил: боялся, вдруг да найдут. Сколько-то лет прошло. Насмелился скиляга в Москву воротиться. Там отцовы знакомы, прежни дружки и протчая снова его из гулянки в гулянку тащат. Вот в однех гостях встречает он стародавнего приятеля, много его постарше, а тот уже в генеральском чине. А жена у генерала молодая, да така пригожа, баска! Племяш глядит и видит: так это та ж самая деваха, что в деревне к нему ластилась! · Он у генерала фамилию проверил- точно, она. Он её в дальну комнату заманул и спрашивает, бессовестный: по-прежнему люб тебе ай нет? Она, бажона, ему: люб, люб, да только у меня уже, сам видишь, законный супруг. Он ей одно: какой, к ляду, муж? Я твой муж! И она свое: нет, говорит, хоть сердце мое по тебе изведется, но я супружеску честь наблюду. Племяш заплакал да и потопал с гулянки ни с чем … — Спасибо, Евстифеевна, за чай-сахар,- говорю я старухе, выключая портативный магнитофон.- А вот я тебе еще книжек привез, все больше страшные: про Демона, про мёртвые души … — Спасибо, милок! — говорит бабушка, прижимая книги к груди.-На то лето снова приезжай! Как не приехать, думаю я, когда в литературе такая мода на народные преданья и поверья пошла …
Вопрос филологам: к какому жанру относится этот текст? Пародия?

Сегодня – день рождения Александра Исаевича Солженицына, в связи с чем – небольшое наблюдение. АИС и М.А.Шолохов в истории русской литературы ХХ века воспринимаются как (во многом) антиподы – по крайней мере, по писательской и человеческой судьбе. А в творчестве? Оба – эпические художники, рисующие наиболее трагические «узлы» истории России ХХ века, в трактовке которых они резко расходятся. Тем удивительнее неожиданное сходство между Иваном Денисовичем – русским мужиком-зеком и Андреем Соколовым – советским солдатом. Оба оказываются в нечеловеческих условиях Лагеря. И оба стремятся ВЫЖИТЬ, не поступившись при этом честью и достоинством. В сцене столкновения с комендантом Мюллером герой Шолохова ведёт себя в точном соответствии с заповедью солженицынского зека: НЕ ЗАЛУПАТЬСЯ! У обоих (и у Ивана Денисовича, и у Андрея Соколова) не возникает ни малейшего стремления к протесту – судьба кавторанга Буйновского в этом смысле очень значима «упрёшься — сломаешься», никакое сопротивление режиму/системе абсолютно невозможно. К такому же безрадостному итогу приходит и Дж.Оруэлл – судьба героя «1984».

Философские стихотворения Тютчева считаются трудными для понимания, и «СНЫ» вполне подтверждают эту мысль. В самом деле, о чём (конкретно) говорится в этом стихотворении? Что снится? Если понятым может быть только пересказанное, то как пересказать этот текст? На этом фоне Фет – певец КРАСОТЫ и прелестей усадебной жизни – воспринимается достаточно легко. Между тем ПОЗДНИЙ Фет получил у современников эпитет «ТЁМНЫЙ». Об этом – у Бунина: 1. «… он вспомнил стихи Фета: «Смотри — меж чернеющих сосен / Как будто пожар восстает… «— Какой пожар? — Восход луны, конечно («Холодная осень» из «Тёмных аллей»).
2. Я часто читал ей стихи: «Какая грусть! / Конец аллеи / Опять с утра исчез в пыли, / Опять серебряные змеи / Через сугробы поползли…»
Она спрашивала: Какие змеи? И нужно было объяснить, что это метель, позёмка («Жизнь Арсеньева»). Интересно, что в обоих случаях «непонимающими» (невоспринимающими?) выступают представители женского пола… (Но это так, попутно…)
Таким лирическим камнем преткновения для меня стало стихотворение Фета «Когда читала ты мучительные строки» (1887, за пять лет до ухода из жизни), поскольку попытка «своими словами» пересказать его лирический сюжет так и осталась нереализованной, при том, что сюжетная организованность этого текста несомненна: есть героиня («ты), есть лирический герой, вступающий с ней в диалог (реальный или мысленный), есть событийность/предметность. Но как связать в непротиворечивый нарратив, хотя бы пунктирный? «Вы, нынешние, ну-тка!»

Завтра – день рождения Ф.И.Тютчева и А.А.Фета: родились в один день, но с интервалом в 17 лет – 1803 и 1820 годы. Совпадение дат знаменательно: в истории русской классической литературы (по крайней мере, в её школьной версии) они оказались рядом. Творческие индивидуальности, конечно, несхожи, тем интереснее неожиданные параллели. Например, «СНЫ» («Как океан объемлет шар земной», 1829) Тютчева — и вполне «тютчевское» стихотворение Фета «На стоге сена ночью южной» (1857).

«ЗИМА!»
Крестьянин (торжествуя)

В начале мая 1917 года Блок был принят на работу в «Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военных и морских ведомств» в должности редактора. Редактировать пришлось стенографические протоколы допросов вышеуказанных лиц. В августе 1917 – марте 1918 Блок, используя Стенографический отчет Чрезвычайной следственной комиссии, написал книгу «Последние дни императорской власти» (первоначально заглавие – «Последние дни старого режима»; напечатана в Петрограде в 1921 году). Позднее Блок писал, что материалы эти, «давая верную картину деятельности и падения старой власти, разрушат многие сложившиеся вокруг нее легенды». Книга Блока, очень небольшая по объему, чрезвычайно значима во многих отношения. Во-первых, в наши дни, когда прошлое России в очередной раз обнаружило свою непредсказуемость (что в России, увы, не редкость), свидетельство очевидца крушения империи (посетившего ТОТ мир в его роковые минуты), не может не вызвать острого интереса. Во-вторых, свидетель этот – БЛОК! Здесь, я думаю, комментарии не нужны… Интересно, как Блок попал на эту должность? Его рекомендовали? Кто? Была ли в его назначении поэтическая составляющая? О первых днях нового строя Блок выскажется как поэт и публицист, т.е. в его творчестве – и конец, и начало.

Завтра — день рождения А.А.БЛОКА. Ближайший пост: БЛОК — историк современности. Дождитесь.

В октябрьском номере НОВОГО МИРА – мелкие заметки современного филолога, среди которых такая: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Остается неясным: на кого же работает этот наёмный работник?» Затёртая до дыр школьной методикой цитата – и попытка её освежить, но каков же результат? На мой взгляд, неудачный. В классический текст привносится нечто ему совершенно несвойственное – Базаров вовсе не имеет ввиду НАЁМНОГО работника, он говорит о человеке РАБОТАЮЩЕМ (вообще), т.е. «дело делающем» — в отличие от всех других, воспринимающих природу как источник красоты (поэты) или проявление божественного величия (верующие). Интереснее, думаю, было бы поразмышлять о том, что будет с природой, если эта базаровская прагматика воплотится в жизнь… Неожиданный (неявный) ответ Базарову – у позднего (1956) Б.Пастернака: «Природа, мир, тайник вселенной, / Я службу долгую твою, / Объятый дрожью сокровенной, / В слезах от счастья отстою». И написано это в эпоху, когда отношение к природе опиралось на (почти базаровскую) максиму И.В.Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у неё – наша задача». Как «брали» и сколько «взяли» — известно…

18 ноября 1962 года тираж журнала НОВЫЙ МИР №11 с «Одним днём Ивана Денисовича» был отпечатан и стал распространяться по Союзу ССР. Позволю охарактеризовать значение книги двумя цитатами (конечно, известными, но мне очень близкими).

(1) «Книга, с которой началось наше прозрение» (сказано это, правда, о ДЕТЯХ АРБАТА, но, по-моему, и к «ОДИД» тоже очень подходит).

(2) «Лагерь глазами мужика, очень народная вещь» (член редколлегии НМ А.БЕРЗЕР — А.Т. Твардовскому).

И ещё одно личное замечание: потрясает, конечно, вся вещь целиком, но особенно — судьба кавторанга Буйновского, в которой, на мой взгляд, вся суть режима…

Читаю бунинскую «Балладу» (1938) из «Тёмных аллей» — рассказ о том, как легендарный «божий зверь, Господень волк» покарал знатного насильника, погнавшегося лунной морозной ночью за сбежавшими от его блудных посягательств родным сыном с его новобрачной невестой: «…видит: несется на него по снегам, под месяцем, великий, небывалый волк, с глазами, как огонь, красными и с сияньем округ головы! Князь давай палить и в него, а он даже глазом не моргнул: вихрем нанесся на князя, прянул к нему на грудь — и в единый миг пересек ему кадык клыком». Жуткая, конечно, картина, но и смутно знакомая, что-то напоминает… Ну конечно же, это СОБАКА БАСКЕРВИЛЕЙ (1901-1902, первые русские переводы – 1902, 1903, 1906) — легенда о проклятии баскервильского рода, которую доктор Мортимер читает по древнему манускрипту: «Луна ярко освещала лужайку, но не при виде тела Гуго Баскервиля трое бесшабашных гуляк почувствовали, как волосы зашевелились у них на голове. Нет! Над Гуго стояло мерзкое чудовище — огромный, черной масти зверь, сходный видом с собакой, но выше и крупнее всех собак, каких когда-либо приходилось видеть смертному. И это чудовище у них на глазах растерзало горло Гуго Баскервилю и, повернув к ним свою окровавленную морду, сверкнуло горящими глазами». Общность мотива, образов и даже деталей («пересёк кадык» – «растерзал горло») налицо, различия не менее значимы: у Бунина зверь «божий, Господень», у А.К.Дойла — «мерзкое чудовище». Выводы: заимствование? влияние? случайное сходство? Возможно, да, возможно, нет… Главное – интересно!