Заметки о литературе из Телеграмм-канала «Читатель Амфибрахия» моего папы Григория Александровича Маршалика.
В «Золотом телёнке» (1931), после неудачной попытки кражи у Корейко, когда толпа возмущён…
Макондо, Чегем и … Кырск?
В июньской книжке НЕВЫ (доступна на сайте ЖЗ) – рассказы замечательного красноярского писателя Эдуарда Ивановича РУСАКОВА с предисловием Евг.Попова, к призыву которого ЧИТАТЬ Русакова автор поста искренне присоединяется, с присущей ему (автору поста) скромностью позволяя себе упомянуть о личном (давнем и мимолётном) общении с Эдуардом Ивановичем – в связи с дипломной работой его сына Константина, научным руководителем которой – в бытность свою преподавателем литературной кафедры Красноярского педагогического университета – автор поста был в те уже далёкие времена назначен. И было ещё ученическое исследование по рассказам Э.И.Русакова в рамках НОУ красноярской СОШ №64, в которой автор поста (в ещё более далёкие времена) учился и в которую он впоследствии пришёл научным консультантом НОУ.
А как же заглавие поста? Макондо и Чегем понятны, но … Кырск? Остаётся повторить – читайте Русакова с предисловием Попова!
ШОК! – от невежества?
Стихотворение О.М.Мандельштама «Ленинград» («Я вернулся в мой город…») 1930 года, потрясающий по силе выразительности образ СТРАХА перед неотвратимой неизбежностью АРЕСТА, оказывается, было напечатано (!) ТОГДА, В ТЕ ГОДЫ, при ЖИЗНИ автора! НЕУЖЕЛИ ЭТО БЫЛО ВОЗМОЖНО? (Н.Я.Мандельштам объясняет это стремлением властей «легализовать» крамольный текст, вероятно, для ослабления «сладости запретного плода»). У автора поста были совершенно иные представления о социальном бытовании литературы той эпохи (что печаталось/что не печаталось и почему). Возможно, существуют другие подобные факты, автору поста неизвестные?
Виновна, но заслуживает снисхождения? («Гранатовый браслет» 2/3)
Продолжим рассуждения, откликаясь на высказывания читательниц и читателей канала.
Вознесение в метафизические небесные горние выси, равно как и погружение в метафизические же глубины, безусловно, даёт практически безграничные возможности для рассуждений, но всё же предлагаю, прежде всего, обследовать филологическую полянку, то бишь купринский текст. Тягостное чувство вины и облегчение от дарованного прощения предполагает совершение каких-то безнравственных поступков. В чём же могла себя упрекнуть героиня? В том, что не ответила взаимностью? Совершенно исключено! В том, что не предотвратила визит к Желткову мужа и брата? Остаётся одно – ощущение вины за самоубийство Желткова. Судя по тексту, решение покончить с собой возникло у Желткова после телефонного разговора с ВН, содержание которого мы знаем с его же слов (цитату опускаю). Может быть, именно слова героини, в которых чувствуется вполне понятное и вполне оправданное раздражение («надоело», «прекратите»), и стали причиной трагедии? Сказано недостаточно деликатно? «Отмахнулась, как от надоедливой мухи?» «Не подумала, как её слово отзовется в душе того, кого она ни разу не видела»? Но что же она могла сказать иное? Что-нибудь вроде «мой милый, хороший, я другому отдана» и т.п.? Как по-другому могла (должна?) вести себя замужняя женщина, любящая и любимая жена, в сложившейся ситуации? Так в чём же реальная вина? Неужели без метафизики не обойтись?
Без вины виноватая? («Гранатовый браслет», 1/3)
В концовке «Гранатового браслета» Вера Николаевна говорит: «…он (Желтков) меня простил теперь». Следовательно, она чувствует вину перед ним. Но в чём же она виновата? В том, что не ответила на его чувство? Но ведь героиня, у которой прежняя страстная любовь к мужу давно уже перешла в чувство прочной, верной, истинной дружбы, вполне счастлива в браке, в том числе и в самом интимном смысле: муж ночью приходит к ней в постель; она, правда, отказывает ему в близости, но это происходит в предчувствии трагедии, вероятно, поэтому способная тонко чувствовать героиня в этот раз не настроена на «интим». Что же могла ей дать романтическая экзальтация Желткова? Сам он – совершенно справедливо! — называет своё чувство «неудобным клином», «врезавшимся» в её жизнь. Так в чём же вина? Или здесь какие-то «непостижные уму» психологические бездны?
Три упомянутых отрывка.
В кино умнеют?
В замечательной экранизации «Собачьего сердца» В.Бортко есть один совершенно небулгаковский эпизод. Шариков ночью у зеркала со свечой вглядывается в своё отражение, трогает себя за лицо, опускает, затем опять поднимает глаза с явным вопросом – кто же я? Такая рефлексия могла бы стать началом перемен в сознании и поведении человекомонстра, но в дальнейшем – в полном соответствии с булгаковским текстом – ничего подобного не происходит. Для чего понадобилось – пусть на мгновение! – духовно очеловечивать этот отвратительный образчик человеческого отребья?
Подобное «улучшение» (по линии сознания) есть в м/ф (1965) по щедринской сказке о мужике и двух генералах. В концовке, после соответствующих тексту рюмки водки и пятака серебра, следует отнюдь не щедринское продолжение: мужик подбрасывает пятак, который, подпрыгивая, скачет по камням тротуара, следит за ним взглядом, а потом обращает взгляд на зрителя, причём в этом взгляде – несомненная хитринка/лукавинка: мол, ну что скажете? Но ведь это совершенно не соответствует щедринскому образу, мужик в тексте совершенно лишён какого бы то ни было самосознания, «беден сознанием своей бедности», безропотно выполняет все приказания паразитов-генералов, без малейшей попытки возразить или возмутиться (хотя бы про себя)…
И наконец шукшинский герой «покушения» на Гитлера из рассказа «Миль пардон, мадам!» (1968) В рассказе, после своего трагикомического «выступления», этот сельский Хлестаков тяжело переживает, страдает, злится, два дня пьёт. В шукшинском же фильме «Странные люди» (1970) концовка совершенно иная: герой, в замечательном исполнении Е.Лебедева, сразу после «выступления», попрощавшись со слушателями, задумавшись, смотрит вдаль, потом — на зрителя, сначала так же серьёзно, потом на лице появляется намёк на извиняющуюся улыбку: мол, простите, войдите в положение… А может быть, поймите?
Что это? Случайное совпадение в обращении с литературой при её переводе на экран? Тенденция? Возможно, есть ещё подобные случаи?
«Крымский брод? Да, Крымский брод!»
Версия неосуществлённой продажи, убедительно обоснованная Е.Фоминой, позволяет ответить (наконец!) на главный вопрос в аналитике «Муму»: почему Герасим не взял собаку с собой в деревню, если решил уйти?
Дойдя до угла улицы, он остановился, как бы в раздумье, и вдруг быстрыми шагами отправился прямо к Крымскому броду.
Чем же вызвана остановка? О чём раздумье? Внутренний мир героя закрыт, единственный ключ к догадке – КРЫМСКИЙ БРОД! Оказавшись в том же месте, где навсегда простился с Татьяной, после неразрешившегося конфликта с дворовыми, герой спонтанно, под воздействием внутреннего порыва (непрошедшая обида из-за отнятой любви), «болезненного озлобления» спонтанно принимает решение об убийстве: «жизнь проклятая!», «требовали собаку – «подавай!» – так вот вам!» Герасим переживает эмоциональный взрыв НЕ после убийства собаки, а ДО него – на перекрёстке, когда неожиданно (возможно, для самого себя) изменяет решение и маршрут, и направляется «быстрыми (!) шагами» не на рынок, куда первоначально шёл, чтобы ПРОДАТЬ Муму, а на реку, туда, где прощался с Татьяной, чтобы утопить.
А что же было потом? Прототип Герасима (по мемуарным источникам) остался и продолжал служить барыне, а Герасим ушёл! Где же «ПРАВДА»? В «поэзии» или в жизни?
Немного теории
Преподавательский опыт привёл автора к убеждению, что практика анализа, основанного на принципе содержательной формы, вполне укладывается в то представление об этом сложнейшем теоретическом вопросе, которое поразительно просто и, по глубокому убеждению автора, необыкновенно точно выражено в миниатюре С.Я.Маршака из цикла «Лирические эпиграммы (1964)»:
«О чём твои стихи?» — Не знаю, брат. /Ты их прочти, коли придет охота. /Стихи живые сами говорят, /И не о чём-то говорят, а что-то.
Не о чём-то, а что-то!
В контексте маршаковской миниатюры это антитеза, но в чём же её смысл? Эти простейшие, на первый взгляд, грамматические категории проясняют, где в произведении худ.лит. форма, а где – содержание. О ЧЁМ – это сам словесный текст, читаемый и воспринимаемый, всё, что словами названо (изображено – выражено). ЧТО – это авторская мысль о словесно описанном. Поясняющее сравнение: если текст (то, о чём говорится) – это «подлежащее», тогда «сказуемое» — то, ЧТО говорится автором об описанном (изображённом) в тексте, т.е. его, текста, идея. Следовательно, форма ПХЛ – его словесный текст, воспринимаемый читателем как данность, а содержание – авторская мысль, НЕ ВЫРАЖЕННАЯ СЛОВЕСНО, но умопостигаемая в процессе читательского (исследовательского) восприятия текста ПХЛ. (Ещё одно поясняющее сравнение – нулевое окончание в существительных мужского рода: его НЕТ, но оно ЕСТЬ!) Так, в пушкинской «КД» воспроизведённая (описанная) автором в тексте история, причудливо связавшая судьбы вымышленных героев и исторических деятелей – это словесная форма («О ЧЁМ»), а мысль автора о великой спасающей силе милосердия, основанной на способности одного человека ПОНЯТЬ другого – это содержание («ЧТО»), ПРЯМО (словесно) в тексте не выраженное.
ЗАГАДОЧНАЯ ВЕРЁВОЧКА (маленькое продолжение)
Может ли обычный читатель дойти до мысли о ПРОДАЖЕ «своим умом», без топонимической (замечательной!) подсказки Е.Фоминой? Затрудняет одно обстоятельство: прочитав, что Герасим «сам берет на себя уничтожить Муму», читатель, вероятно, подсознательно воспринимает последовавший (через час) выход Герасима с Муму как намерение осуществить принятое решение. Отсюда, по-видимому, и недоумения по поводу кафтана, верёвочки, вычёсывания и щей. Версия ПРОДАЖИ все недоумения снимает полностью.