Читатель амфибрахия

5 сентября ЧА отметил день рождения Алексея Константиновича ТОЛСТОГО. Сегодня – день его памяти. Творчество АКТ необычайно многогранно (об этом писалось), а в его поэзии нередки буквально перлы, удивительные своей «лирической дерзостью» – после Пушкина и рядом с Фетом.
Не ветер, вея с высоты,/Листов коснулся ночью лунной;
Моей души коснулась ты —/Она тревожна, как листы,
Она, как гусли, многострунна.
Житейский вихрь её терзал/И сокрушительным набегом,
Свистя и воя, струны рвал/И заносил холодным снегом.
Твоя же речь ласкает слух,/Твоё легко прикосновенье,
Как от цветов летящий пух,/Как майской ночи дуновенье… (1851/1852).
В чём поэтическая прелесть этого шедевра? Казалось бы, никаких ошеломляющих метафор и иных изысков… Разве что неожиданное удвоение рифмы на -ТЫ (3 и 4 стихи), нарушающее ожидание рифмы к ЛУННОЙ и тем самым усиливающее выразительность. Лирический сюжет миниатюры содержит аллюзии к Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ («житейский вихрь» — «бурь порыв мятежный», «речь ласкает слух» — «голос нежный», «моей души коснулась ты» — «душе настало пробужденье»), а майская ночь в концовке – к Фету (майские ночи которого написаны, кстати сказать, позднее). Проблемны, как мне представляется, образы 4-5 стихов: кто эта «она»? Судя по тексту – это душа лирического героя, прикосновение к ней героини (её голоса) снимает тревогу и терзания житейского вихря, но что в таком случае значит сравнение души ЛГ с
многострунностью гуслей?

О пользе воздержания от самонадеянно-поспешных умозаключений, выведенных из вторичных (и нередко недостоверных) источников. Смутные подозрения, терзавшие ЧА в процессе «опровержения» немотивированности сидения Раскольникова (в концовке Эпилога «ПиН»), сделанного на основе цитаты из рецензии (см.предыдущий пост) на нечитанную им, ЧА, статью – ПОДТВЕРДИЛИСЬ! В первоисточнике — статье О.Меерсон (любезно предоставленной мне Александром Юрьевичем Горбенко из Красноярска — города в Сибири, РФ) говорится: «Весь эпизод, включая и чудесное появление Сони и непонятное перерождение Раскольникова – по видимости никак не мотивировано в повествовании, происходит как по мановению волшебной палочки. Обычно это считается недостатком эпилога, признаком его неорганичности для контекста и идей всего романа». Т.е., по мнению О.Меерсон, немотивированным оказывается не факт сидения, а ВЕСЬ ЭПИЗОД и главное в нём – перерождение Раскольникова, которое исследователь считает «непонятным». Дальнейшие рассуждения автора статьи направлены на снятие немотивированности и неорганичности привлечением огромного материала библейских аллюзий, что само по себе, безусловно, интересно, но вряд ли применимо в школьном литературоведении.

Внимание! Событие в российском литературоведении! Вышла в свет коллективная монография «Роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»: современное состояние изучения / Гл. ред. Т.А. Касаткина. В 2 т. — М.: ИМЛИ РАН, 2026». Возможно, и школьной методике что-нибудь перепадёт. В сентябрьском номере ЗНАМЕНИ (доступен в Сети) – рецензия Александра Маркова, где, помимо прочего, выделена статья Ольги Меерсон «Библейские подтексты у Достоевского как арбитры при толковании спорных мест». Далее – цитата из упомянутой рецензии: «Метод Меерсон получает свое предельное развитие в разборе эпилога «Преступления и наказания», где немотивированное (??? – ЧА), казалось бы, сидение Раскольникова на бревнах у реки объясняется через подтекст жертвоприношения Исаака». Статья О.Меерсон не читана (по объективным причинам), следовательно, без оценки, квалификация же сидения Раскольникова (в Эпилоге) как НЕМОТИВИРОВАННОГО (надеюсь на добросовестное цитирование уважаемого рецензента) сразу зацепила. Почему же немотивированное (повторюсь, аргументация автора статьи неизвестна, речь далее пойдёт только об этом определении, взятом из текста рецензии)? Обратимся к тексту романа. «Ранним утром, часов в шесть, он отправился на работу, на берег реки, где в сарае устроена была обжигательная печь для алебастра и где толкли его. Отправилось туда всего три работника. Один из арестантов взял конвойного и пошел с ним в крепость за каким-то инструментом; другой стал изготовлять дрова и накладывать в печь. Раскольников вышел из сарая на самый берег, сел на складенные у сарая бревна и стал глядеть на широкую и пустынную реку». Итак, трое арестантов должны заниматься обжигом алебастра в печи. Один пошёл в крепость, второй готовит дрова. Что же делать третьему, Раскольникову? Пойти с первым? Помочь второму? Судя по всему, ни первому, ни второму помощь не требуется, и Раскольников выходит из сарая и садится на брёвна, дожидаясь начала работы. На мой взгляд, никакой «немотивированности» здесь нет.

Ещё о русском Дон Кихоте. Две наиболее значительные интерпретации сервантесовского романа в ХХ веке – пьеса («по Сервантесу») М.А.Булгакова 1938 года и литературный сценарий Е.Л.Шварца 1955 года. Конечно, это не просто инсценировки, а самостоятельные и значительные произведения. Тем интереснее их отличия – и прежде всего в концовках. У Сервантеса Дон Кихот умирает в своей постели, вполне мирно, даже умиротворённо, по-христиански, повествовательная интонация финала остаётся эпически-спокойной и вполне объективной, сетования и рыдания окружающих только упоминаются, но не воспроизводятся. Булгаков, не изменяя финал первоисточника, насыщает его глубоким драматизмом:
«Санчо. Сеньор Кихано! Не умирайте! Сеньор Дон Кихот, вы слышите мой голос?  Это я, Санчо!.. Почему вы не отвечаете мне?..
   Антония (вбегает со светильником). Что делать, Сансон? Что делать?
   Санчо. Он не отвечает мне!
   Сансон. Я сделать больше ничего не могу. Он мёртв. КОНЕЦ» Финальная реплика звучит, как «Всё кончено», и даже традиционное (в текстах пьес) слово КОНЕЦ, как кажется, наполняется тем же трагически-безысходным смыслом. Совершенно иная концовка у Шварца: «Санчо. «Ах, не умирайте, ваша милость, мой сеньор! А послушайте моего совета и живите себе! Вперёд, сеньор, вперёд! Ни шагу, сеньор, назад!» Дон-Кихот оказывается вдруг в рыцарских доспехах. Он шагает через подоконник, и вот рыцарь и оруженосец мчатся по дороге под луной. Широкое лицо Санчо сияет от счастья. Дон-Кихот.» Сражаясь неустанно, доживём мы с тобою, Санчо, до золотого века. Обман, коварство и лукавство не посмеют примешиваться к правде и откровенности. Мир, дружба и согласие воцарятся на всём свете. Вперёд, вперёд, ни шагу назад!» Всё быстрее и быстрее скачут под луной славный рыцарь Дон-Кихот Ламанчский и верный оруженосец его Санчо Панса». Глубоко трагическая интонация булгаковского финала вполне соответствует его человеческой и писательской судьбе. Оптимизм Шварца, вероятно, проявление его мировосприятия в целом (у всех знаменитых «сказок» Шварца вполне счастливые финалы, везде предполагается светлая перспектива будущего), но, возможно, сыграло свою роль и время создания сценария – 1955 год, канун «оттепели».

Сегодня – 479 лет со дня рождения СЕРВАНТЕСА. Его «Дон Кихот» получил вторую жизнь в русской культуре, и прежде всего – в поразительной оценке Ф.М.Достоевского: «Во всём мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если кончится земля и спросят там, где-нибудь, людей: „Что вы поняли из вашей жизни на земле и что можете о ней заключить?“ — то человек мог бы молча подать Дон Кихота: „Вот моё заключение о жизни — и можете ли вы за него осудить меня?“». Удивительно! Получается, «Дон Кихот» может стать оправдательным документом для человечества на Страшном Суде! КТО НЕ ЧИТАЛ — СРОЧНО ЧИТАТЬ! (пока не поздно...)

М.Л.Гаспаров о необходимости/возможности литературоведческого анализа. На заданный однажды вопрос, каким фундаментальным положением он обосновывает, что объект (т.е. художественный текст) нуждается в интерпретации, Гаспаров ответил: только «по общечеловеческой любознательности; фундамент же мой — примитивный: полагаю, что каждый поэтический текст имеет смысл, поддающийся пересказу». Коротко и ясно. А для проверки – стихотворение Арс.Тарковского «К стихам» (1960)
Стихи мои, птенцы, наследники,/Душеприказчики, истцы,
Молчальники и собеседники,/Смиренники и гордецы!
Я сам без роду и без племени/И чудом вырос из-под рук,
Едва меня лопата времени/Швырнула на гончарный круг.
Мне вытянули горло длинное,/И выкруглили душу мне,
И обозначили былинные/Цветы и листья на спине,
И я раздвинул жар берёзовый,/Как заповедал Даниил,
Благословил закал свой розовый,/И как пророк заговорил.
Скупой, охряной, неприкаянной/Я долго был землёй, а вы
Упали мне на грудь нечаянно/Из клювов птиц, из глаз травы.
Продолжение будет.

Очень давно (и нежно) любимое стихотворение Р.Рождественского «Таёжные цветы» (1960)
Не привез я таёжных цветов — извини. /Ты не верь, если скажут, что плохи они.
 Если кто-то соврет, что об этом читал… /Просто, эти цветы луговым не чета!
В буреломах, на кручах пылают жарки,/ как закат, как облитые кровью желтки.
 Им не стать украшеньем городского стола./Не для них отшлифованный блеск хрусталя.
Не для них! И они не поймут никогда,/что вода из-под крана — это тоже вода…
Ты попробуй сорви их! Попробуй сорви!/ Ты их держишь, и кажется, руки в крови!..
Но не бойся, цветы к пиджаку приколи… /Только что это? Видишь? Лишившись земли,
той, таёжной, неласковой, гордой земли,/ на которой они на рассвете взошли,
на которой роса и медвежьи следы,— /начинают стремительно вянуть цветы!
 Сразу гаснут они! Тотчас гибнут они!.. /Не привез я таёжных цветов. Извини.
 
И вдруг недавно наткнулся на до сих пор неизвестное мне стихотворение Б.Ахмадулиной Цветы (1956)
Цветы росли в оранжерее./Их охраняли потолки.
Их корни сытые жирели/и были лепестки тонки.

Им подсыпали горький калий/и множество других солей,
чтоб глаз анютин желто-карий/смотрел круглей и веселей.

Цветы росли в оранжерее./Им дали света и земли
не потому, что их жалели/или надолго берегли.

Их дарят празднично на память,/но мне – мне страшно их судьбы,
ведь никогда им так не пахнуть,/как это делают сады.

Им на губах не оставаться,/им не раскачивать шмеля,
им никогда не догадаться,/что значит мокрая земля.
Удивительное сходство! —  и даже в деталях. Но у Рождественского интонация более жёстко-напористая, «мужская», у Ахмадулиной – женственно-мягкая. Было ли это сознательным взаимодействием – теперь уже, вероятно, не узнать, но неужели настолько сильно влияние мироощущения, эпохи («оттепельная» свобода), что оно влияло даже на образность?

Сегодня Александру Семёновичу КУШНЕРУ – 90 лет! Жизнь в стихах и стихами – но не только! Было ещё десятилетие работы в школе, об этом – стихотворение 1965 года, впервые опубликованное в журнале ЛИТЕРАТУРА – ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ (№ 12- 2008), несмотря на некоторые «непедагогические» строки, которые, полагаю, не стоит принимать всерьёз, не так ли?
Прощание со школой
Я не даю топтать полы/И скатываться с горки.
Я ставлю мальчикам колы,/А девочкам – пятёрки.
Мальчишки – правильный народ,/Грамматики не учат.
А девочки – наоборот,/И скоро вам наскучат.
О, как беспечен и соплив/Мой второгодник Колька!
О, мальчик мой, я сам ленив/И притворяюсь только.
Зачем я в школу прихожу,/Зачем я строгим выгляжу
И так сижу, и так гляжу,/Я долго так не выдержу!
И проверяю дневники,/И огибаю лужи…
Учитесь сами, дураки!/Я больше вам не нужен.

Трубачи и слоны Бориса Рыжего. Через год после «Трубача и осени» написана ФОТОГРАФИЯ С МОРЯ (1995, ноябрь) с теми же образами и той же темой – музыка удерживает мир от исчезновения.
 Так поля у шляпы свисали, словно / это были уши — печальный слоник,
на трубе играя, глядел на волны. / И садились чайки на крайний столик.
    Эти просто пили, а те — кричали. / И, встречая осень, гудел кораблик…
    Он играл на чёрном, как смерть, причале —/выдувал луну, как воздушный    шарик.
И казалось — было такое чувство, —/ он уйдёт оттуда — исчезнет море,
пароходик, чайки. Так станет грустно. / И прольёшь не пиво, мой друг, а горе./ Потому и лез и совал купюры —/ чтоб играл, покуда сердца горели:/
«Для того придурка, для этой дуры, /для меня, мой нежный, на самом деле».
 У «ФсМ» другой ритм – трёхсложник (дольник) со сплошь женскими рифмами и лирическое напряжение не так трагично, как у «ТиО». Возможно, у этой образной системы – какие-то личные воспоминания?

Сегодня – день рождения поэта Бориса РЫЖЕГО (1974-2001), о трагической судьбе которого написано немало, поэтому – без лишних слов — просто замечательное стихотворение «ТРУБАЧ И ОСЕНЬ» (1994)
Полы шляпы висели, как уши слона,/ А на небе горела луна.
На причале трубач нам с тобою играл —/ словно хобот, трубу подымал.
Я сказал: посмотри, как он низко берёт,/ и из музыки город встаёт.
Арки, лестницы, лица, дома и мосты —/  неужели не чувствуешь ты?
Ты сказала: я чувствую город в груди —/ арки, люди, дома и дожди.
Ты сказала: как только он кончит играть,/ всё исчезнет, исчезнет опять.
О, скажи мне, зачем я его не держал,/  не просил, чтоб он дальше играл?
И трубач удалялся — печален, как слон./ Мы стояли у пасмурных волн.
И висели всю ночь напролёт фонари./  Говори же со мной, говори.
Но настало туманное утро, и вдруг/ всё бесформенным стало вокруг —
арки, лестницы, лица, дома и мосты./ И дожди, и речные цветы.
Это таял наш город и тёк по рукам —/ навсегда, навсегда — по щекам.
И теперь не понять, разобрать нету сил, / кто за музыку эту платил
жизнью, смертью, разлукой, туманной строкой ,/ кто стоял и стоял над рекой.
Ты? — спрошу тебя. — Нет. Я? — спрошу себя. — Нет.
  Только бледный и траурный свет
остается — уныл, вроде долгого сна,/ и тяжёл, словно выдох слона.
Какая удивительная насыщенность образами! Как свежо и проникновенно звучит чередование четырёх- и трёхстопного анапеста со сплошь мужскими рифмами! О чём стихотворение? Об искусстве, которое не может противостоять жизни? О любви, которая не спасает? (1994)