Приехал заммэра

Они стояли за углом и не видели как со стороны офиса подъехал блестящий бумер, нырнул под взмывший вверх шлагбаум. Водитель в костюме выскочил из машины, дыхнул морозным паром и резво распахнул переднюю дверь, из которой осторожно кряхтя, перекатывая круглый животик, вылез белобрысый нестарый мужик без шапки, в шубке и костюме, с околышем красного с блеском галстука на белой рубашке. Пока чиновник высшего звена поправлял костюм, животик и двинулся прямиком ко входу в офис, водитель помог выбраться из бумера маленькой старушке, в длинной лисьей шубе, бордовой шляпке и с аккуратным шарфиком. Старушка бойко засеменила за пузатым красным галстуком, и когда тот у двери развернулся, чтобы увидеть, идёт ли она за ним, заскользила по глянцевому крыльцу и ткнулась носом в его рыхлое пузо. Пузо недовольно крякнуло и пропустило старушку вперёд.

— Я отъеду на пять минут? — крикнул водитель. Чиновник не оборачиваясь махнул рукой, водитель вскочил в машину и лихо сдал задом под как по команде взлетевший шлагбаум, взвыл и умчался, пересекая двойную полосу и заставив резко затормозить машины по обеим сторонам улицы.

Димас докуривал вторую сигарету под неодобрительным взглядом мёрзнувшего Пиджака. Они выглянули из-за угла на свист мотора. Бумер уже улетел, и офисные крысы засеменили по скользкому крыльцу обратно в тоскливое тепло.

— Смотри, Михалыч дымит.

На другом конце дома боком к ним стоял, нахохлившись, охранник, пуская струи дыма. Пиджак вдруг быстро заговорил.

— Видел, у него новая форма? Там надпись, секьюрити. Давай, сейчас скажи ему: “Секьюрити, всё курити?”

Димас заулыбался и дрогнул от холода:

— Да, ты сам скажи.

— Да ну, — Пиджак опустил глаза, глубже сунул руки в карманы. Они поравнялись с Михалычем.

— Секурити! Вы курити? — выпалил, сияя, Димас. Михалыч ухмыльнулся, поперхнулся:

— Ну, ты — колхоз. Иди работай. Не, погоди, коробки захватите наверх.

— Какие коробки?

— Да посмотри около поста стоят.

Пиджак и Димас, дрожа от холода, скользнули внутрь. Под окошком поста и правда стояла стопка коробок как будто видеомагнитофонов, штук десять. Никаких названий, только штрих коды и какие-то цифры маркером.

— Забирай! — скомандовал Михалыч, который бесшумно вошёл следом, — вчера ещё привезли, я в каморку сунул, только сейчас вспомнил.

Димас вдруг очень серьёзно посмотрел на него:

— Ты дружище, сначала шефу сообщи, а пока убери-ка их обратно в каморку, от греха. Ты видел какая машина их привезла? Номера видел?

— Видел. Вроде как…

— Во, — оборвал Димас, доверительно тронув охранника за руку, — так что тут, брат, только если шеф скажет, мы их возьмём, а то инициатива, сам знаешь.

Они оставили удивлённого Михалыча, и заспешили наверх. Димас загадочно поглядел на Пиджака:

— Чё, неинтересно, откуда коробки?

Пиджак мрачно сопел:

— Погоди, бабкам позвоню сначала. Не до коробок.

— Ну ты чё, совсем неинтересно? Ну ты валенок.

— Ну хорошо, откуда коробки?

— Меньше знаешь, лучше спишь, — Димас подмигнул, — на обеде расскажу.

А в это время пустой опен-спейс на втором этаже оглашался звучной поступью пузача в красном галстуке. Пузач решительно направлялся к кабинету шефа. За ним с трудом поспевала бабулька.

Новенький осторожно поднял голову над перегородкой вольера и столкнулся с пузачом через стекло нос к носу. Он попятился, споткнулся и опрокинул стул. Когда пузач заглянул в вольер, новенький сидел на полу, испуганно моргал, не решаясь подняться.

— Здрасьте, — пролепетал он.

Пузач хмыкнул и мотнул головой:

— А где остальные?

— Я не знаю… Вышли… Курят! Да, курят, — сообразил новенький.

— Курят? Все? — пузач повёл носом и глазами по кругу, показывая на пустое пространство, — все сто дармоедов?

— Сто? Нет, двое, тут только двое, — новенький даже не пытался подняться, лицо его всё вытягивалось от ужаса и горло выдавливало лепет.

— Дво-ое? Та-а-к, — пузач злобно засопел, зыркнул в сторону кабинета шефа и устремился туда ещё решительнее, а перед раскоряченным на полу новеньким возникла старушка в шубейке и визгливо запричитала:

— Как же вам не стыдно, молодой человек, как же вам не совестно! За все мои годы работы в благотворительности, такое оскорбление! За все годы…

— Я? Это не я. Я только сегодня пришёл.

— Это не он, — громогласно возвестил пузач. Он распахнул дверь кабинета и сделал старушке широкий жест, — пойдёмте.

Старушка опять укоризненно поцыкала на новенького и засеменила за пузачом. Новенький вскочил, и прежде чем дверь захлопнулась, успел увидеть невозмутимое личико Роксаночки. Он разом оглох от шума собственного дыхания, попробовал сесть на стул, но снова чуть не упал, мокрая от пота ладонь соскользнула с поручня. Он рванул в противоположную от кабинета шефа сторону, в туалет и там долго мыл руки и плескал в лицо холодной водой.

А на столе Пиджака стал звонить и отдаваться эхом по пустому залу телефон. Пиджак услышал его на полпути к вольеру:

— А вот и бабки, — пробормотал он.

— Не кисни, Пиджачок. Всё равно кроме тебя никто лучше не сделает, они тебя ещё и отблагодарят, коньячку долбанём.

— Да я сдохну с ними, один будешь коньяк пить, — он шлёпнул на стол пакет с вафлями и поднял трубку, — да-да. Рокасана? Как где? Курили. В магазин ходили. Бегу.

Он медленно положил трубку.

— Ну вот, началось. Шеф зовёт…

— Что началось? Ой, а ты под дождь попал? — в проёме вольера появился мокрый взъерошенный новенький.

— Тут приходили… пришли. Заммэра и бабка какая-то. Спрашивали, где остальные.

Димас нахмурился:

— Заммэра, точно? Пузатый, Макарон? Руслан Макарыч? А ты что сказал?

— Сказал, курят.

— Курят?

— Ну да.

— Все?!?

— Да, — новенький скукожился.

— Ну, — резюмировал Димас, — попали. Макарон не курит, за здоровый образ жизни, здоровый, как его живот, и ненавидит курильщиков, — Димас увидел торчащего в проёме вольера Пиджака, — и тебя вызывает? Что ты натворил, Пиджачок?

Что натворил… Так просто и не расскажешь.

Скучно и долго. Со стороны, может быть, и скучно, но когда варишься в этой скуке изо дня в день, и всё что у тебя есть — лишь та самая скука, это как бы уже и не скучно совсем. Что угодно, только не “скучно” — отвращение, злость, отчаяние — вот это всё. А скука — это пялиться в одну точку и потягивать чаёк, раскладывая пасьянс, или ферму строить в смартфоне, трындеть с Димасом про баб, или с завистью наблюдать, как он подкатывает к Роксаночке, пока шефа нет. А если хочется разнести всё к чертям, показать голую жопу и уйти в закат — это уже не скука, нет, это нечто иное.

Когда же это всё началось, когда всё сломалось?