Пиджак и таксист

Когда Пиджак добрался до работы было уже начало одиннадцатого. Он отдал за проезд, поначалу хотел накинуть полтинник “за грязь и пробки”, но не стал. Грузный таксист с бритым затылком всю дорогу рассказывал про свою молодчинку-внучку, как она и на фигурное катание, и на английский и на французский. И как мама внучки, дочь таксиста, отобрала у мужа машину, чтобы возить девочку на занятия, и они составили с дедом, с таксистом, расписание.

Чем дальше таксист рассказывал, тем навязчивее перед глазами Пиджака становился Вовка, скачущий, размахивающий ладонями перед лицом, и Пиджак съёживался и потел. Кому-то секции, кружки, а нам? Как жить? Страшно жить.

— Встречаю её с фигурного, сядет на заднее сидение, смотрю — спит, как из пушки.

— А сколько лет-то внучке?

— Да, шесть лет, прикинь! Такая умница… да, куда ж ты лезешь-то, масяня, дура ты тупая за рулём. Смотри, ещё и ребёнок на заднем сидении, девочка. И девочка такая же дура тупая вырастет, как мамаша.

Пиджак решил, что не стоит накидывать полтинник.

Пока стояли на светофорах, машину заметно потряхивало. Пиджак со знающим видом, как человек только что из автосервиса, произнёс:

— Дёргает на паркинге, надо бы двигатель проверить, клапана.

Водила хмыкнул:

— Да, это не машина.

Он опустил стекло у сидения Пиджака:

— Слушай.

До зелёного светофора оставалось сорок секунд. Они притихли. И тут машину снова тряхнуло, а издалека со стороны холмов прикатился гул, зашуршал и затих.

— А, взрывают, — догадался Пиджак, вспомонил, как его трясло по дороге в сервис. Водила закивал, — а зачем?

— А хрен их знает. Может, новой взрывчатки наделали, старую девать некуда, — и он заржал.

На последнем светофоре Пиджак засуетился:

— Погоди, погоди, тут поверни и около церкви тормозни, я пешком дойду.

Он пыхтя выскребся из такси и услышал колокольный звон, один тягучий удар. Не успел закрыть дверь, как вдруг что-то пихнуло его в спину. Пиджак схватился за дверь, с трудом удержался, чтоб не упасть, и обернулся. Мрачный бородатый мужик в формовке, терракотовой куртке и джинсах, оттолкнув Пиджака, пулей юркнул в такси, хлопнул дверью — Пиджак успел выдернуть пальцы, а то они бы остались внутри, — и что-то беззвучно заорал водиле. Такси взвизгнуло шинами по наледи и умчалось на мигающий жёлтый светофор. Из раскрытых ворот церковного двора ковыляя выбежал пожилой охранник и стал шарить глазами по улице, встретился взглядом с Пиджаком, и собачий взгляд его растерянно вопрошал “ну, где, где он?”.

Вновь звякнул колокол.

Пиджак отвернулся от охранника и от нищих, которые сидели и стояли, нахохлившись, вдоль церкви, и пошёл к дальнему перекрёстку.

На светофоре мужик-”бутерброд” протянул ему визитку:

— Работа такси, на Фестивале, — Пиджак помотал головой, мужик настаивал, — знаменитостей возить, ну!

Пиджак ещё раз помотал головой и отошёл. В голове что-то копошилось, щекотало, давило виски, просилось наружу. А быстро доехал же. Моментально доехал. Мо-метально. Ментально. Ментальный — хорошая могла быть фамилия: “товарищ Ментальный”. Господин Ментальный. Нет, “товарищ” лучше. Моментальный. Нет не так, с инициалами: “М.О. Ментальный”. А “М.О.” — это что? Михаил Олегович? Да ну, сухо, не интересно. Надо экзотику, дурацкое что-нибудь, ну, нереальное. Микаэль? Хорошо. Олександрович? Белорусское, как будто. “Белорусский детский писатель Микаэль Олександрович Ментальный, М.О. Ментальный”. Прелесть.

Пиджак выхватил из кармана телефон и начал заколачивать шутку. Загорелся зелёный, сзади его пихнули, и он двинулся в толпе на другую сторону улицы, запнулся о бордюр, и замер, уткнувши нос в телефон. Его опять толкнули он чуть пробежал вперёд не отрывая глаз от экрана и улыбнулся. Шутка повисла на стене и боль в висках моментально стихла. Моментально. Ха…

Пиджак уже направился к офису, но тут из открытых дверей кофейни на него ароматно пахнуло. Он залез в карман куртки и нашарил купюру. Немного помешкал и вошёл внутрь. Рыжеволосая девушка в копне мелких кудряшек с большой синей сумкой через плечо заказывала капуччино. Лицом к ней стоял кофеман в пальто и костюме с блестящими зализанными волосами и блестящим шарфиком. Облокотившись о стойку он поглаживал горячий бумажный стакан, и улыбаясь, разглядывал рыжеволосую:

— Девушка, простите, но вы так влияете на мой тестостерон.

— Что?

Зализанный цыкнул и картинно опустил глаза:

— Вам не понять.

— Ваш капуччино готов, — бариста, неприязненно посмотрев на зализанного, придвинула к рыжеволосой стакан с зелёной крышкой.

Рыжеволосая встряхнула кудрями и, прищурившись, с улыбкой громко произнесла:

— Держите свой тестостерон при себе, — взяла со стойки стакан, и добавила тихо, почти на ухо зализанному, — не расплескайте, на морозе, — развернулась, пихнув его сумкой, и покинула кофейню.

Зализанный хмыкнул.

— Дура, могла бы замуж выйти, — пробурчал он, и присосавшись к своему стакану, стал разглядывать следующего толстого нерешительного покупателя.

Пиджак щурясь, напряжённо всматривался в меню над стойкой, как будто выбирая, на что поставить последние гроши. Он приложил пальцы к подбородку и вспомнил, что не побрился. Справа снизу пальцы нащупали недавно появившиеся лысые пятна. Алопеция имела форму головы Микки Мауса с круглыми ушами. Чёрт. На фоне небритости, наверняка выглядит, как лишай. Пиджак склонил голову вправо и засунул подбородок в шарф, опасливо поглядывая на девушек за стойкой и косясь на зализанного парня. Вроде не замечают.

Тут бариста обратилась к Пиджаку. Её улыбка из приветливой стала сочувствующей. У толстого мужика явно скрутило шею. И пот с него градом, и щетина клочками.

— Здравствуйте, чем вам помочь… Простите. Что для вас?

— Почём капуччино?

”ПоЧем капуЧЧино”. Прикольно…

— Большой двести-пятьдесят, средний — двести.

— А маленький есть.

— Маленький сто пятьдесят.

— А просто кофе?

Пиджак спрашивал всё тише, терзая купюру в кармане, и девушка невольно наклонялась к нему.

— Американо?

— Да.

— Средний — сто пятьдесят.

— А маленький?

Зализанный ухмыльнулся, покачал головой, бариста заскучала.

— Маленький — сто, но у нас для маленьких стаканов крышек нет. Возьмёте без крышки?

— Да, нет, ну как, мне ещё до офиса… пилить. Как понесу…

Мне ещё неделю на обед ходить, а кофе этот, как целый обед.

Ничего больше не говоря, Пиджак выскочил из кофейни, на секунду замешкался на крыльце, аккуратно застегнул карман с деньгами, и стараясь не смотреть на нищего парня, прислонившегося к окну, пошёл прочь.

Со стороны трамвайной остановки вдоль церкви двигалась толпа работяг в одинаковой сине-серой робе. Трамвай привёз ночную смену с завода взрывчатки. Сейчас на пешеходном переходе будет столпотворение, и Пиджак ускорил шаг.

Гвоздь, прищурившись от внезапного утреннего солнца, провожал Пиджака взглядом, пока тот переходил через дорогу, протискиваясь между работягами, увидел, как сутулый толстяк вдруг замер, выдернув из кармана телефон, так что сзади на него налетела мамаша с мелкой школьницей с ранцем, затем сунул телефон в карман, и высоко вскинув голову, и, очевидно, улыбаясь самому себе, поднялся на высокое крыльцо и скрылся за стеклянными дверями офисного здания.

Ударил колокол.

Гвоздь внимательно посмотрел на церковь. Раньше, в детстве, тут была картинная галерея. Даже, вроде, детские рисунки. Они с отцом приезжали на выходных и ходили на выставку. “Вот, — говорил отец с непонятной укоризной, — дети рисуют, у нас мир — поэтому дети рисуют, а где-то война, там не до рисунков. Ты бы хоть нарисовал что-нибудь”. И Гвоздь очень хотел что-нибудь нарисовать, но попросить отца купить рисовальные принадлежности, хотя бы альбом с карандашами, он не решался. Но хорошо запомнил поход в галерею: яркий свет, зал с высокими сводчатыми потолками и толстыми колоннами, на которых висели картины в рамах, люстры на длиннющих цепях из-под свода, яркие краски. Красиво, сказочно; и сама церковь нарядная как новогодний пряничный домик, снаружи раскрашена выпукло тёмно-рыжим цветом с белыми контурами. Как будто предназначена для выставки детских рисунков. Но вскоре галерея закрылась, внутри воцарился тусклый полумрак и свечи, позолоченные иконы и унылое пение. А картины перекочевали за угол, в тесные помещения художественных мастерских. Туда стало неинтересно, неприятно ходить.

Тёплая солнечная полоса из-за невысоких гор, бритвой взрезала промозглый центральный квартал Красноканска и ударила в Гвоздя. Гвоздь почувствовал тепло, нагнулся, выгреб из шапки мелочь, бормоча “а вот он — первый, а вот — второй”. Посмотрел на своё отражение в высоком окне: “а вот он третий”, и направился в кофейню за чаем. Кофе греет офисных крыс, а бродяг и работяг греет чай.