Пиджак стоит на трассе

Где-то внизу под задним сидением забурчал завалившийся телефон. Пиджак повернулся, закряхтел, отстёгивая ремень, думая, что придётся вылезать на мороз, но дотянулся.

Звонил Димас:

— Ты где?

— Тут.

— Скучаешь?

— Нет.

— Грустишь?

— Чё надо?

— Значит, грустишь. Приезжай к нам. Мы сидим в пивнухе за церковью.

Пиджак помолчал.

— Да, я за город поехал, развеяться.

— Ладно, не тупи. Развеялся, приезжай к нам. Тут все.

— А лысый?

— Нет, шеф уже ушёл. Злишься на него, что он мог сделать?

— Не знаю, что-нибудь.

— Короче, приезжай. Приедешь?

Пиджак секунду молчал:

— Давай, только я теперь в режиме экономии.

Димас хохотнул:

— Не сцать, разберёмся. Приедешь?

Телефон дёрнулся и зещекотал ухо. Пиджак глянул на экран, звонила “Моя Жена”.

— Да, приеду, всё, давай.

Пиджак нажал на кнопку.

— Как дела? Пашешь? — голос Маши был бодрый, значит, за день ничего плохого не случилось. Он почувствовал радостное тепло, но его голос прозвучал бесцветно:

— Слушай, мы тут решили зайти пивка попить, обсудить планы на будущее.

— Ну, то есть, тебя не ждать?

— Ну, прости, ты как? Умоталась?

— Да, нет, вроде, — Маша не злилась, хотела поболтать, — учительница говорит, Вовка истерику устроил, плакал, плевался. А тьютор на больничном.

— И что она?

— Ничего, улыбается, говорит, это такой опыт, такой опыт.

— Дурочка.

— Да, она хорошая, не подумавши, глупость сказала. Опыт, блин.

Маша помолчала.

— Хотела тебе рассказать. Сегодня с родителями в чате, одна мамаша написала, что надо ограничивать телевизор, а то сильная нагрузка на психику. Что нельзя мультики время крутить, не переставая. И один папаша пишет длинную речь, что вообще мультфильмы — зло бесполезное.

— А он чей?

— А девчонка, Лариса, вроде, мелкая такая, зашуганная. Ну, я с ним сцепилась, мол, зачем такие крайности, нельзя же ребёнка детства лишать. Что за концлагерь, разошлась. И тут смотрю, мне в личку пишет из родительского комитета руководительница, что он слепой вообще, работает массажистом на дому, жена его в кино водит, фильмы слушать.

— Эх, — Пиджак скривился, — ну, ты даёшь.

— Ну, да. Мне так стыдно стало.

Спазм неловкости держал крепко за глотку и живот:

— Ну, ты же не знала. Не переживай.

— Не могу, накинулась на инвалида. Ужас.

Спазм отпустил:

— Ну и что, инвалидам можно всякую чушь говорить?

Маша задумалась.

— Не знаю.

— Не переживай, давай тебе расскажу, — и Пиджак стал говорить с выражением, по памяти, — вот, как вы думаете, сколько человек перед сорокалетием убирают свой день рождения из соцсетей? Количество именинников резко сокращается. Ещё год назад их дофига, и вдруг — нет. Такое впечатление, что они все умерли к сорока годам. Или начали обратно молодеть, или ушли в параллельное пространство без возраста.

Маша засмеялась:

— Да, философ. Это тебя в день рождения переклинило?

— Не по детски.

— Бедный. Всё только начинается.

Пиджак нахмурился. Нет, не нужно, говорить, что всё уже закончилось. С работой, как минимум. Лучше утром при свете, при ярком солнце. Солнце…

Он закрыл глаза и разом утонул в мареве мутного солнечного пейзажа. Неопределённая местность, похоже на оазис, а вокруг жёлтая пустыня. И тут снова голос Маши:

— Я тебе хотела сказать: нам дали путёвку в “Багульник” на Вовку на две недели.

— О, отлично.

— Только это прямо завтра.

— Ого.

— Ну да. Это соцзащита, кто-то отказался в последний момент. Я поеду с детьми, за Марютку доплатим. Тебя же не отпустят, наверное?

— Нет, не отпустят. И что, восьмое марта, значит, без меня отметишь? Сэкономлю.

— Ты жмот, ты же знаешь, я жмотов не люблю.

— А меня?

— Ну тебя-то само собой, но ты всё равно много не пей, завтра с утра отвезешь нас?

— Конечно, куда ж я денусь.

— Ой, ну ладно.

— Ладно-ладно.

— Всё давай, целую, много не пей.

Телефон пикнул и замолчал.

А может не говорить ничего? Будет куча времени, чтобы разобраться с работой, может найти новую. Они приедут, а он-то уж переобулся. Вот он я… А кто я, куда устроился?