Гы они мой текст говорят

Парадный вход в театр был тускло освещён двумя фонарями в кованой фигурной оправе с беспорядочными завитками и штырьками, как будто раскалённое железо вытягивали в разные стороны щипцами сразу несколько человек, каждый со своей идей и эстетикой. Сразу за такой же кованой приоткрытой калиткой крутая лестница валилась в подвал общаги и заканчивалась лакированной деревянной дверью. Площадки перед дверью не было, и зимой, когда ступени покрывались льдом, весёлая публика катилась вниз, врубаясь в хлипкие двери и влетая в тамбур с окошком кассы.

За тамбуром был коридор, обитый зелёной тканью, украшенный резными багетными рамами со светильниками в центре каждой. Низкий потолок, сумрачно. Сразу направо — вход в театральное кафе с зеркалами, парой столиков, чайником и микроволновкой. Широкий длинный стол отделял кафе от кухни с раковиной и гудящим холодильником.

Направо по коридору вход в зрительный зал — пустой проем со шторами; через пару метров — пара ступенек спускалась на сцену, а дальше коридор упирался в гардеробную, гримёрку и служебный выход.

Самодельный театр, думали зрители, толпясь в коридоре, дымя сигаретами, тёплый, душевный театр. Миниатюрный, словно вырезанный из картона, существующий внутри картонной коробки. Только чудо могло превратить жуткий сырой, заваленный хламом подвал общаги завода боеприпасов в такое уютное, слегка обшарпанное, пыльное, но такое родное место. Хорошо бы здесь остаться, и многие оставались, массовкой, или сколотить декорацию, или сшить костюм, или музыку подобрать.

“У нас не все приживаются, только хорошие”, — многозначительно говорил Манагер, но Пиджаку всегда казалось, что это неправда. Все, кто хотел, оставался. Театр принимал, а затем менял, лепил людей под себя, подчинял своему большому и весёлому смыслу. Ты мог отворять дверь в театр, ведомый не очень-то высокими помыслами: погреться, выпить чаю или чего покрепче, склеить Олю, которая, ты видел, в последнем спектакле, в обтягивающем костюме изображала пантеру в клетке на авансцене. Но переступив порог и оказавшись полутёмном пыльном нутре, как беглец во чреве огромной рыбины, ты, очарованный, ощущал, что мелкие мысли тают, а вместо них вылупляется что-то другое, завораживающее, растворяющее тебя как в кислоте. Уже неважно было, от чего ты бежал, и что хотел найти, Театр подчинял себе, а ты сдавался добровольно, ведь тут прямая связь с небом, местная тарификация.

Пиджак аккуратно затворил дверь в тамбур и, беззвучно ступая по мягкому ковролину, приблизился ко входу в зал, откуда доносился бубнёж и тянуло сигаретным дымом. В щель между задёрнутыми шторами он увидел огонек лампы и профиль Сани-режиссера, как будто висящий в чёрной пустоте, со взглядом, напряжённо устремленным на невидимую сцену, а прямо около входа за шторой полулежал в кресле, вытянув длинные тощие ноги в джинсах, патлатый парень, который, втянув по самый нос голову в воротник-стойку свитера, как-то странно подергивался. Через мгновение Пиджак понял, что парень давится от смеха и еле сдерживается, чтобы не расхохотаться в полный голос, а рот его, периодически показывающийся из-под воротника, растянут в широченную довольную улыбку.

Тем временем бормотание со сцены стало осмысленным:

— Ты покусился на самое дорогое, что есть в моей жизни, — басил мужской голос, — ты поднял руку на моего сына!

Парень в джинсах дёрнул ногами и глубже зарылся в кресло.

— Но ведь он — никчёмное существо, отрезанный ломоть. Связался с бродягами, наркоманит, зачем тебе такой сын? — вопрошает другой мужской, слабый, невыразительный, явно читает по бумажке, впервые видя текст.

— Ты не в силах это понять, — бас твердеет и завершает зловеще, — а раз не можешь понять, недостоин и жить.

Эта мрачная угрожающая реплика производит на патлатого неотразимое впечатление: он начинает сучить тощими ногами, трясется и тянет сдавленным басом:

— Гыыы-гы-гы!

Лицо Сани-режиссера оборачивается к нему и, грозно рея в темноте, сердито вопрошает:

— Ты чего?

Патлатый не унимается, вытирает мокрые от смеха глаза:

— Гы-ы, они мой текст говорят.

— Ты что, накуренный?

— Я не могу быть накуренный, у меня трое детей, гыыы.

В зале и на сцене звучат невольные смешки, женские и мужские, становится шумно. Около лица Сани возникает его кулак с вытянутым указательным пальцем, обращенным к выходу:

— Так, выведите автора нахрен из зала! Четвертый час ночи, имей совесть.

Патлатый, не прекращая трястись и тянуть «гыыы» почти что на четвереньках выползает из зала, поднимается и оказывается вплотную с Пиджаком, который видит его красное лицо и блестящие от смеха глаза. Патлатый же прыскает ему в лицо, давится «соряном» и скрывается в кафешке напротив входа в зал.

Пиджак вытер глаза и смущенно помахал Сане-режиссеру, который уставился на него вопросительно, явно не узнав, и заглянул в кафешку в тот момент, когда Манагер уже ставил на столик перед запыхавшимся от смеха патлатым дымящуюся чашку чаю.

— О, пришел всё таки, молодец, вот видишь, что с людьми искусство творит, — Манагер мотнул бородкой на патлатого, и тот снова прыснул, — чай будешь? — спросил он Пиджака.

— Нет, спасибо, норм…

— Ну тогда посиди, послушай, как мы обсуждаем.

Манагер перемещался по кафешке, резво подпрыгивая, несмотря на глубокую ночь. Поблёскивал хитрыми глазками, и густо сыпал словами, весёлыми горошинами. Он сгреб со стойки пачку бумаги с распечатанным текстом, схватил свою гигантскую чашку с чаем и плюхнулся на диван около патлатого, не расплескав при этом ни капли. Пиджак скромно выбрал угол подальше, сел и начал изображать мебель, изредка осторожно поглядывая на беседующих. Патлатый, отхлебывая большими глотками дымящийся чай, — как он это делает, не обжигаясь? Настоящий писатель, — уже почти успокоился, стал сосредоточен и говорил извиняющимся тоном, очевидно продолжая начатый раньше разговор:

— Ты понимаешь, мне кажется, что это максимальное количество “ха-ха”, на которое я способен.

— Ну ты попытайся расцветить шутками, у тебя это уже получается, но исподволь, случайно, а ты специально бери самые плоские, безеэмоциональные фразы и поворачивай в другую сторону.

— Ну что например?

— Что она говорит мужу, когда оправдывается?

— Что говорит? Она говорит: “я была молода, мне нужны были деньги”. А как я поменяю?

— Ну здесь дело не во фразе, её можно оставить, можно поменять другое. Вот она бывшая актриса, и муж её узнаёт, что она ещё и стриптиз танцевала. Он вне себя, негодует, вопрошает её, как ты могла, а она говорит, что?

— “Я была молода, мне нужны были деньги”.

— Вот, а если бы он узнал, что она в молодости недолго работала на ферме и добывала, — Манагер подмигнул, — семя быка.

Патлатый растянул лицо в улыбке, собираясь снова загыгыкать:

— Ну да, или она тестировала секс-игрушки, или вообще не сексуальное что-то, ну например…

— Например, — подхватил Манагер, — работала в детском саду и попы детям вытирала, а он, понимаешь, воздевает руки к небу “Как ты могла?” А она?

— Я была молода, мне нужны были деньги. И вообще, чего ты взъелся? После института искусств мы все вертелись как могли, Надьке вообще пришлось работать на ферме, добывать бычье семя.

— Фу, какой кошмар, — Манагер отпрянул и картинно прижал руки к груди.

— Вот и муж Надьки так же отреагировал, но потом-то простил. Он просто всего не знает. Не знает, что они при этом говорила.

— А что она говорила?

— Ей казалось, что это её призвание.

— Что призвание, быков мастурбировать?

— Да, нет, дурак — животные, — патлатого явно понесло, он поймал волну, — она с детства любила животных и теперь поняла, что это её призвание.

— То есть она это поняла, когда у быков семя добывала.

— Да, что ты все про семя, далось тебе это семя!

— Я про семя, это ты стала рассказывать про семя.

— Я сказала, что я была молода, и мне нужны были деньги. На маникюр!

Манагер уже открыл рот для следующей реплики, но просто улыбнулся в бороду и показал патлатому большой палец:

— Вот. Молодец, давай в том же духе и на полтора часа, каждую плоскую сделай выпуклой.

— Какую “каждую”, там всего одна героиня, — удивился патлатый, но Манагер оборвал его:

— Так всё, пауза, откровенная похабщина тоже не нужна. Ты отвлекись от пьесы. Бери стандартные сюжеты какие-нибудь грустные, и задавай вопрос “А что если?” Ну самые грустные.

— Му-му?

— Да хоть Му-му, или распятие Христа, это конечно, самый грустный сюжет, но тут не стоит зубоскалить. Ты в Бога-то веришь?

— Не думал об этом.

— Хм, тебе сколько лет? Уже стоит задуматься. Однако об этом подумаешь потом, после пьесы, пока думай про семя быка и пиши шутки.

— Лады.

Манагер и патлатый шлёпнули ладонями, и патлатый испарился.