Манагер

Манагер сидел на парапете фонтана, болтая ножками в выцветших бордовых кедиках. На нём, как и всегда, был джинсовый костюмчик, под курточкой — клетчатая ковбойка. Интересно, тот же самый это костюмчик или новый купил? Та же лысина поблескивала на закатном солнце, та же бородка торчком ритмично подрагивала. Манагер что-то читал, уткнувшись в книжку в красной обложке и проговаривал себе под нос. Стихи читает, как обычно. Катается в трамвае по Красноканску и читает стихи, а работяги с завода, едущие со смены, так и напирают сверху, буравят читателя глазищами. Бесстрашное существо. И доброе. Какой был, такой и есть. Только вот на носу очки, это что-то новое.

— Это что же, дядя, очки у тебя?

Манагер поднял голову, впился в Пиджака цепкими глазами и, через мгновение узнав, произнёс, как будто они виделись последний раз вчера, а не десять лет назад:

— Ну так что ж ты хочешь — возраст. А ты это — возмужал.

Пиджак вспомнил о своем преображении и машинально брякнул:

— Да, ты тоже заметил?

Манагер усмехнулся:

— Да трудно не заметить, — и добавил, усмехнувшись, — дядя.

Помолчали.

— Как ты? Как театр? Играете?

— А то! На фестиваль вот ездили, второе место привезли.

Пиджак замечал любопытные и не сильно дружелюбные взгляды проходящих мимо людей, которые рассматривали странного бородача-коротышку, который, как пацан, сидел на фонтане и болтал ногами, и его собеседника. Пиджак чувствовал приятный зуд смущения где-то в затылке: ему впервые за годы было нравилось быть центре внимания. Он разговаривал с человеком из богемы. Да, это мой знакомый, я его знаю, и могу запросто… да, у нас есть общие темы.

— А кто теперь за главного?

— Да я. Как Валерича тогда попёрли, помнишь же? — конечно помню, как такое забыть. На Пиджака вдруг накатила тоска, и он почувствовал подрагивание в пальцах. Домой, срочно домой за ноутбук.

… — так я и рулю, Саня — режиссёр, а я — всё остальное, — добродушно и без капли хвастовства продолжал Манагер. — А как твоя творческая личность поживает? Стихи прут?

— Не, стихи не лезут, я пытаюсь истории придумывать, сюжеты, но что-то не получается. То есть я могу сесть за компьютер и лить какой-то текст, образы, ситуации, а историй нет, сюжета нет.

— О, так ты проходи к нам. У нас этих историй вагон. Есть идеи спектаклей, кто бы только написал. Приходи, мы много читаем, много переделываем.

Не надо тебе туда идти. Домой иди и пиши.

Так что писать-то? Истории же нет.

— А когда можно прийти?

— Да хоть сегодня. У нас ночная репетиция, закончится часа в три, вот к трём и подгребай, поболтаем, чайку попьём.

Да, Пиджак помнил огромные чёрные изнутри, никогда не отмываемые чашки в театральной гримерке. Казалось, можно плеснуть кипятку покруче, и чай сам собой заварится из коричневого навара на стенках, самозародится, как по предсказанию алхимиков. И ещё помнил кое-что. То, о чем, как он признался доктору Филенко, стыдно было вспоминать, и из-за чего на него вдруг накатила тоска.