Пиджак пишет, голова болит

Коньяк действует полчаса, не больше. Пиджак сидит перед телевизором, глаза закрываются, он чувствует, что валится на бок. Он ползёт в спальню, ну, наконец-то посплю. Но через несколько минут его подбрасывает на кровати. Сон испаряется.

Ты должен что-то делать, ты не должен спать.

Да, нужно сесть, составить список, кому позвонить про работу.

Верно, молодец, но это не то: ты должен сесть и писать.

Он тащится в кухню и плюхается на табурет перед ноутбуком. За окном голые деревья, стены двух домов: жилая многоэтажка с отделкой под красный кирпич, и старинное трёхэтажное здание из настоящего красного кирпича.

Сто лет назад тут был публичный дом, да…

Ну, так говорят. Вон там над балконом висел красный фонарь. Тут два входа. Один видно, а другой с противоположной стороны, чтобы приходящие клиенты не сталкивались с уходящими. Толстенные метровые стены. Теперь там какие-то невнятные офисы. Круглый витраж на лестничной клетке, под ним узкий балкон с витыми перилами. Над витражом круглый пустой рельеф, тут раньше висел красный фонарь. Висел до революции и после, и всю войну провисел, убрали только в 70-е, когда в здании сидел «Универбыт». Парикмахерские, химчистки, прачечные – всеми этими бурлящими мыльной пеной, брызжущими одеколоном, обжигающими утюгами заведениями заправлял «Универбыт», служба бытовых услуг. И вот однажды на первое мая или на восьмое марта сотрудники «Универбыта» закатили в бывшем борделе такую гулянку, что жители соседних домов пожаловались «куда следует». И на следующее утро орал начальник «Универбыта»:

«У нас не служба бытовых услуг, у нас служба бля…ских услуг!»

Распорядился, и убрали красный фонарь, и стену замазали и теперь над балконом, на который уже лет двадцать никто не выходит, просто вдавленный в стену круг. А раньше на балконе курили сотрудники «Универбыта» под красным фонарём. И может, фонарь лежит где-то в подсобках бывшего борделя, пылится и ржавеет средь лозунгов и гипсовых бюстов, лысых и усатых.

Пиджак смотрит на экран ноутбука, потирая затёкшую шею читает:

“Публичный дом прилепился к харму сбоку. Кудряшка и Бородач пробрались через пышный сад, прошли по узенькой тропинке мимо фонтана и улюлюкающих павлинов. Затем проскользнули сквозь полуразрушенную каменную калитку, обогнули храм по тенистому проулку, и оказались на другой стороне улицы, о которой знали все в городе. Вдоль стены стояли несколько девушек и юношей, они щурились на послеполуденное солнце, радовались, что ушла жара”.

Что это?

Не стирай. Пусть будет, наверное, раз написалось.

Чего же шея так болит?

Надо закинуть на фейсбук. Красиво же получилось. Пусть узнают, как я могу.

Он щёлкнул по клавишам, открыл свою страничку. Уныло посмотрел синие точки уведомлений: день рождения, кто-то что-то написал, чушь какую-то позитивную. А дальше брюзжат про зиму, пробки, работа, денег нет после праздника…

А вот интересно, френд перепостил. У какой-то девушки рак, помогите, телефон, номер карточки. Он скопировал абзац про публичный дом, подумал, добавил историю про бордель за окном. Ещё раз посмотрел на девушку с раком. Красивая, тонкая, столичная поэтесса. Поэтесса умирает. Надо помочь. Он сунулся в телефон, посмотрел баланс. Да, можно. Сколько там на лечение в Германии? Двести тысяч евро? Как же это возможно собрать… Ну что ж, пятьсот рублей могу. Мало, стыдно, но ничего не дать… Это не вариант. Могу конечно перечислить весь остаток зарплаты. Если бы кто-то приставал и допрашивал: можешь или нет? Да, могу, но семья что будет есть?

Он раздражённо с шумом выдохнул забарабанил пальцами по столу. И вот каждый раз эта цепочка мыслей крутится в голове, когда просят помочь. И нужно и стыдно за свою копеечную помощь…

А ну-ка смотри, сколько у неё френдов, участливых сострадательных, бездетных, социально активных. Соберут, последнее, отдадут. Сами, жертвуя желудками, будут месяц дошираки жрать, а деньги отдадут на лечение. Поэтессе помогут, и ещё они же умные, осведомлённые, по фондам клич кинут. Наскребут, и на арахисовый латте останется.

И вообще: вот тебе, интересно, поможет кто-нибудь, если ты заболеешь. Вот сейчас, когда без работы сидишь, час сидишь, два сидишь, и тут вдруг новости: у тебя рак, например. Она вон, поэтесса, известная вроде, друзей… ну да, почти три с половиной тысячи. Каждое стихотворение лайкают сколько? Ну это вообще — больше ста человек. Конечно, с миру по нитке — соберёт.

А ты? А тебе?

Ты же здоров, дурак.

А если?

Тут позвонила Маша. О, значит разборка на вокзале ему приснилась. Она не знает про продавщицу или про Олю из рюмочной, что у тебя с головой?.. А не было ничего?

У Маши и детей всё хорошо. Холодно, правда, но ветра нет, они гуляют. Малому лекарство даёшь, справляешься?

— Ты знаешь, я решила по утрам не давать, только на ночь, чтобы спал нормально. А то жалко его.

— Он же бесится.

— Ничего мне не мешает, тут куча мест, где можно гулять, и никого нет. Пусть болтает и скачет. Я как приехали, сразу перестала давать по утрам, уже неделя, и ничего.

— Ну смотри.

Секундочку. Неделя? Опять эта неделя, и в магазине толстая сказал, что неделя прошла. Не может быть… И тут засвербило, засосало. “Надо рассказать, про работу. Это не честно, что я знаю, а Маша нет”.

— Слушай, я хотел тебе сказать.

Молчи, дурак. Сначала всё сделай, сам, все реши, устрой, потом расскажешь. У тебя есть дело. Пиши. Молчи.

— Что хотел-то?

— Да ничего такого, вот сон приснился дурацкий.

И Пиджак рассказал свой сон, который на самом деле был, и который он запомнил и даже записал.

— Ты все записываешь? Лайки собираешь?

— Ну да. Ты не читаешь что ли?

— Зачем? Ты же мне все важное и так расскажешь.

Это точно.

А сон был такой. Пиджак позвонил у двери домой, и ему открыл Вовка, почти сразу, как будто ждал, что позвонят, и стоял под дверью. Он глядел себе под нос и сразу пошёл в комнату. Пиджак тут же, как обычно, подумал, что не надо позволять малому открывать дверь кому попало, не спрашивая. Потом вереница сумбурных домашних сцен, в них появляется какой-то мистически злодейский сосед, который принимает различные личины, то огромного паука, но почему-то совсем не страшного, то маленькой волосатой собачки. Собачку все боятся. Её нужно вести на конкурс. И Пиджак отчётливо понимает, что если сосед превратился в собачку, то удачи на конкурсе не видать.

Маша в конце засмеялась. И у Пиджака внутри потеплело.

Он повесил трубку, и какое-то время сидел, глядя перед собой, улыбаясь, слушая тишину. Он заметил, что кухонный стол засыпан крошками и яичной скорлупой, что скорлупки лежат на полу, что раковина завалена посудой. Он перевёл взгляд на открытую дверь в спальню и увидел на полу одеяло и скомканную простыню. Клубки пыли вдоль стен в солнечном свете казались больше и заметнее.

Пиджак нахмурился. Как же я все так загадил. Надо что-то сделать.

Он рванул в спальню, встал над кроватью и схватился за шею. Её сдавило кольцом.

Что-то надо сделать.

Что?

Он постоял рядом с кроватью, пробовал поднять с полу одеяло…

И тут вспомнил.

Пиджак бросил одеяло, кинулся на кухню за ноутбук.

Список, надо составить список.

Он начал отчаянно колотить по клавишам:

1. Позвонить по работе Юрику,

2. Резюме обновить

3. Сад;

4. Тропинка вдоль фонтана с павлинами;

5. Кривая каменная калитка:

6. Проулок

7. Выход на улицу. Солнце в глаза после тени”.

Хорошо, это надо нарисовать, это уже план, и можно точно понять, сколько времени у них уйдёт на переход по этому маршруту. Им же потом убегать.

А позвонить? Список, кому ещё позвонить.

Позвонить?

Ну да — “позвонить”:

“Звякнул колокольчик на двери публичного дома”.

“Мелодично звенят серьги Лидии”.

“Грязно лязгает железяка на шее осла”.

Вот всё, что может позвонить.

Он довольный посмотрел на экран, потёр шею. Она как будто опухла, раздулась по бокам, но болела меньше.

Пиджак вышел в прихожую, поднял с пола пакет, с которым пришёл из магазина, достал чекушку коньяку. А вторая где, было же две? Точно, вторую он задумчиво опрокинул на улице, пока огибал дом, заходил в подъезд, и потом в лифте. Так было уже часто, и никто ни разу его не заметил, ни разу не пришлось стыдливо прятать бухло, проливая в карман или в рукава. Дома он бросал пакет с продуктами прямо в коридоре и мчался к ноутбуку, чтобы записать, что пришло в голову, пока ходил по магазину.

Что же так болит шея?

Он подошёл к зеркалу. Шея и правда как будто опухла, раздалась по бокам и из тощей стала больше похожа на широкую шею культуриста.

“Культурист”. Тоже вспомнил словечко…

Пиджак положил на язык обезболивающее, запил коньяком, коньяк запил водой, подождал, пока жгучее провалится в желудок, допил остаток гадости из чекушки и завалился на кровать в спальне.

Он проспал до вечера. Ему приснился тот же сон, что он рассказал Маше, но только там что-то было по-другому и не страшно совсем. Хотя, почему не страшно, Пиджак не мог понять. Ведь на самом деле Пиджаку приснился ужас. Да. Вовка как и в прошлый раз открыл ему дверь, не спрашивая, взял за руку и повёл в комнату. Там был тот же сосед, теперь Пиджак знал точно, что это сосед сверху. Сосед превратился в большого паука размером с большую собаку, у него были мягкие, но крепкие волосатые ноги, которыми он перебирал. Паук забрался по ногам и груди Пиджака наверх и устроился у него на плече. Пришла Маша, увела малого:

— Вы куда?

— Мы уедем на неделю. Тебе надо остаться одному. Ты должен всё закончить. Сам.

И исчезла.

Пиджак посмотрел на паука у себя на плече. Тот кивал мохнатой башкой с двумя чёрным зубами и вдруг очень быстро обхватил шею Пиджака, сжал, повернул, подхватил отвинченную голову и быстро спустился по спине Пиджака вниз. Он поставил голову Пиджака на оказавшееся тут откуда-то серебрянное блюдо, большое, зеркальное, украшенное по широкому ободу выпуклыми гроздьями винограда и разрезанными плодами граната. Пиджак смотрел с полу вверх на самого себя, на своё безголовое тело, которое продолжало стоять как ни в чём не бывало. Пиджак видел как паук снова возник на плече безголового туловища, таща в лапах другую голову, большую, длинноволосую. Паук установил новую голову на обрубок шеи, обхватил лапами, сжал, и только теперь Пиджак почувствовал жуткую боль в шее. Он закрыл глаза, перестал видеть и проснулся.

Он лежал в кровати и улыбался.

Затем встал с кровати, все так же улыбаясь и не мигая уселся на ноутбук.