Урари не потеют

Имени своего чанго не называл, да и вообще ничего о себе не рассказывал. Его безгубый рот шелестел заученные инструкции, рваные фразы, сухие, как бумага. Сайк сразу догадался, что чанго связан со спецслужбами. Беззвучная походка призрака, манера выныривать из-под земли, говорить, глядя в пол, не встречаясь глазами с собеседником; вдруг впиваться взглядом намертво, клещами. Лучше пусть так, пусть не смотрит в глаза. Невыносимо, когда они вскидывают голову и вонзают в упор, ввинчивают иглы льда сквозь расширенные зрачки прямо в мозг… Даже мысль о таком взгляде заставляла Сайка ёжиться. Поэтому пусть отводит глаза. И ничего о себе не рассказывает.

Однако путешествовать в молчании он не мог.

— Вы же родом из Санта-Роса. Урарин?

Они заехали на бензоколонку рядом с индейской деревней, вышли из машины. Чанго стоял у бака с торчащим пистолетом, опустив голову.

Сайк повторил, обращаясь к макушке чанго:

— Вы же местный, верно? Я вижу, тоже не потеете.

В самый жуткий зной, когда в тени сорок пять по Цельсю, ни следа пота не было ни на лёгких брюках чанго, ни на палевой рубашонке.

Чанго глянул исподлобья:

— Урари не потеют, а кто родом испанец или португалец, обливается потом как свинья.

— Что вы? Нет, нет, они тоже не потеют, они давно ассимилировались. Ну это же предрассудки.

Макушка молчала, разглядывала ручку пистолета в баке и бесила Сайка. К тому же кожа зудела под приклеенными усами, а слой бледного тоника лип к лицу как будто целофановый пакет.

— Это же ксенофобия. Я не думал, что сотрудники Конторы себе такое позволяют.

Сайк усмехнулся, ожидая реакции, но макушка оставалась бесстрастной.

— Тут среди холмов особое сочетание влажности и температуры, плюс запахи различных видов лилий, высокогорье, — вдруг принялся объяснять Сайк всем и давно известное, — каждый, кто тут окажется, начинает отдавать меньше жидкости, а через поколения, через несколько столетий…

Колонка щёлкнула и стихла. Чанго вернул пистолет на место и перед тем, как завинтить крышку бака, сунул палец внутрь, затем украдкой поднёс к носу, глубоко вдохнул. На Сайка, который стоял вплотную, пахнуло бензином. Сайк улыбнулся и пробормотал как будто про себя, но так, чтобы чанго слышал:

— Урарин, любит запах бензина, неразговорчивый, сотрудник спецслужб, бывший, знак вопроса, верит в предрассудки.

Чанго завинтил люк, распахнул дверь пикапа и вперил в Сайка холодный взгляд:

— Урари не потеют, остальные — да, туристы — мокрые с ног до головы. Я урарин, и вы урарин, и полиция знает, что вы урарин, а они, — он сделал паузу, — тем более, а на вас рубашка сухая.

Он нырнул в машину и, вынув бутылку воды, пихнул её в руки Сайку.

Они сели в пикап, Сайк на заднее сидение, чанго за руль. Он не трогался с места и выжидающе смотрел на Сайка в зеркало, и от этого пристального взгляда сердце проваливалось в живот. Сайк покорно вздохнул, осторожно отпил, затем постепенно выливая воду в ладонь, плеснул по очереди на подмышки, на грудь, и оказался в противно мокрой рубашке. Змеиные глаза скрылись из зеркала, пикап затарахтел и поехал.

— И, пожалуйста. Зубной пастой. На зеркале, больше не надо, не пишите. Вы раскроете себя. И всё насмарку.

Сайк отвернулся к окну. Чёртов шпион, заметил, как же иначе.

Ведь он почти успел соскрести пасту с зеркала. Стыдно вспомнить, как он перепугал­ся, услышав скрежет ключа в замке, стал судорожно тереть, размазал остатки пасты и выскочил в прихожую встречать чанго. Зачем нужно было так торопиться, как вор или нашкодивший пацан? Пацан… А чанго буркнул что-то и как назло проскочил прями­ком в ванную. Занадобилось ему. И коне­чно увидел разводы пастой на стекле. Вот нелепость. И стыдно, стыдно…

Сайк покосился на чанго. За спинкой сидения “пацана” не было видно, а в зеркале подпрыгивала пепельная макушка. Пусть не смотрит. Что угодно, лишь бы не встречать его взгляд.