Преображение. Вокзал провалился

Дома Пиджак рухнул на диван не раздеваясь и проспал до двенадцати дня. Выглянул в окно. Зелёный крокодил вольво стоял на месте рядом с его туксоном. Пиджак поморщился, помолотоил пальцами по столу, и услышал, как трескучим вентилятором зашумел ноутбук. Он как будто выскребся откуда-то из норы и сам подлез под руку. Пиждак уселся на стул и, размышляя о толкнутом вольво, бухле и таблетках стал что-то выстукивать, щурясь в тусклый экран. Его нисколько не удивляло, что он машинально продолжал начатый ночью текст про дкревний публичный дом.

Есть не хотелось и пить тоже. Прошёл час, за ним другой. Шея почти не болела. Краем сознания Пиджак понимал, что с ним что-то не так, но в хорошем смысле. То есть спина ни разу не заныла от долгого сидения. Он моргал и чувствовал, что глаза не устали даже через три часа непрерывного печатания. Раньше он бы непременно вскочил, начал бы бродить по комнате, боясь, что вот сейчас, сейчас схватит под лопаткой. Или начал бы быстро моргать, тереть глаза. Но все было в порядке. Так, как надо. Он как будто врос задом в табуретку. Шум с улицы или из за стены у соседей долетали до него, но как будто не касались, растворялись в его пальцах, бегающих по клавишам, и в спокойном лице.

Он не смотрел по сторонам, но ему казалось, что стены растут вверх, кухонные шкафчики увеличиваются в размерах и мизерная кухонька превращается в просторный лофт.

Он осмотрелся и тихо крикнул: эй! И стены ответили эхом, продолжая расти вверх, сходясь куполом где-то в невидимой высоте, и это уже не кухня и даже не лофт, это уже невероятная храмовая зала, под куполом летают птицы, летучие мыши, и лучи солнца высвечивают то ли клубы пыли, то ли залетевшие в окна облака, а внизу, невидимый, микроскопический сидит человечек, вытянув спину, невозмутимо глядя в экран ноутбука, и молотит, шуршит по клавишам.

Голова не болит. Первый раз за неделю.

Это верно, потому что ты занят делом. Наконец-то.

Но я же не могу всё время сидеть вот так. Мне же нужно и есть пить, и наоборот. Тоже нужно.

Если встанешь, голова снова заболит.

Как?

А вот так.

Стены сжались, сползлись. Окно съёжилось и стало иллюминатором самолёта. Пиджак почувствовал пластиковые подлокотники и кисловатый запах кожи самолётного салона. Но самое главное: он почувствовал страх. Сейчас всё кончится, и я не успею. Сейчас всё разлетится на куски. И голову схватило по кругу, и за ушами и затылок и лоб.

Пиджак вскочил, помчался в ванную и сунул пульсирующий череп под струю холодной воды. Отпустило. Он вытер волосы полотенцем и случайно глянув в зеркало и оторопел. Шея была как и вчера как будто распухшая, но и ниже шеи Пиджак как будто увеличился. Плечи стали шире и, что это… Мышцы грудные и руки — шире. Это зеркало искажает или глаза на лоб лезут от сидения за компом? Пиджак повернулся боком.

Повинуясь мгновенному импульсу и отчасти ощущая себя как будто в кино он содрал футболку и скинул шорты с трусами, отошёл от зеркала подальше и оторопело стал рассматривать себя.

Широкие бицепсы, грудные мышцы вместо обвисшей кожи. Он повернулся боком. Это что же я осанку сам держу, спина почти прямая, и живот сам втягивается. Или он меньше стал? Боже мой, да это что же, пресс? А ниже? — от отошел еще чуть дальше, упёрся ягодицами и холодную стиралку.

Да, член тоже стал длиннее, и шире.

Пиджак стал дышать ртом и надувать живот, ссутулился и чуть опустил голову и с трудом принял свой привычный вид. Но стоять так было неудобно, теперь тело стало ныть, и надутый живот норовил втянуться обратно. И волосы… Как будто стали темнее, и гуще. Он наклонил голову, стараясь увидеть плешь на макушке, которая, он знал, появилась с полгода назад. То ли толстая шея не позволяла наклонить голову, то ли плешь на самом деле пропала…

Дурень, что ты делаешь? Все идёт как надо.

Пиджак снова выпрямился. Да, так удобнее.

Вот, я же говорю.

Пиджак вздрогнул, и громко произнёс:

— Ты разговариваешь сам с собой. Прекрати.

Он вернулся в кухню. На часах начало седьмого. На улице первые сумерки.

Шесть часов просидел, не отрывая!

Надо пройтись… Но сначала.

Пиджак выглянул в окно. Вольво было на месте. Может, в отпуск уехали. Он начал суетиться. Ринулся в комнату к младшей, стал шарить в детском столике, вынул мятый альбом, выдрал лист. Полез на полку за карандашами, не сразу нашёл наточенный (”дряной отец, у ребёнка карандаши не точены”) и накарябал крупно:

“ПОЗВОНИТЕ МНЕ ПОЖАЛУЙСТА” и телефон.

Выйдя из подъезда, он осмотрелся. Сумерки и зябко, небо чистое, за день ветер разогнал вонючую дымку, а теперь утих. На скамейке, где детские грибочки, сидят пацаны, школьники. Вынут записку, выкинут. Ну да ладно. Пиджак неторопливо подошёл к вольво, как ни в чем ни бывало сунул записку под дворник. Покосился на пацанов. Они молча смотрели на него.

И вдруг с другой стороны двора кто-то заорал:

— Колян, пошли на вокзал. Вокзал провалился.

Пацаны сорвались с места, подхватили рюкзаки и побежали на голос.

Пиджак пошёл за ними обогнул дом и увидел необычное оживление. В сторону парка, за которым был железнодорожный вокзал, шли люди. Обычно людей было много по выходным, когда в парке работали аттракционы и на летней эстраде рок группы орали “Перемен!” так что басовые вибрации долетали до верхних этажей высоток. Но теперь музыка не доносилась, парк уныло чернел голыми стволами деревьев.

А люди идут, парами, по одному и группками и оживлённо переговариваются:

— Три линии под землю ушли, — мужик увлечённо объясняет в телефон, прикрывая рот.

— Три? А само здание вокзала? — старичок, отлепившись от семенящей с ним под ручку старушки, дёргает мужика за рукав.

Тот улыбается во весь рот:

— Стоит вроде, деда.

— Так там не пускают, наверное, — стайка подростков с рваными коленями.

— Так и должно было случиться. Все знали, что этим кончится, — бормочет себе под нос дядя с бородкой в очках и шляпе.

Пиджак не выдерживает и обращается к дяде в шляпе:

— А что с вокзалом?

Тот удивлено поднимает брови, как будто глупее вопроса не слышал:

— Как что? Провалился. Под землю. В тартарары. Рано или поздно этим должно было кончиться.

И тут издалека, из-за парка донёсся шум, и задрожала земля. Все разом заговорили громче, заохали и ускорили шаг. Побежали через парк к вокзалу.