Снова на веранде

Сидя на прохладной веранде в шелесте апельсинового сада Сайку было легко представить, что окровавленный человек на экране телевизора не он, а кто-то другой. И этот другой напугал детей, туристов, оскорбил женщин и мужчин. Этот другой стоял, покачиваясь в полузабытьи, шея залеплена пластырем. К нему тянули кулаки, но не могли достать до головы, и тыкали в плечи, в кровавые подтеки, пихали и кидали песком. Соня сидела на диване, прижавшись к нему, с полным ужаса взглядом и то и дело шептала “звери, звери…”, но Сайк не обращал не неё внимания. Он слушал, как нелепый клоун на экране прикрыв от шока веки, нёс заплетающимся языком какую-то плоскую невнятицу:

“Пять столетий изуродованного сознания — это оскорбление. А моя акция не оскорбление, это — шок. Шоковая терапия”.

“… вы оскверняете древние традиции нашего народа”, — усач выкатывал красные глаза и когда переводил микрофон, норовил ткнуть им Сайку в зубы.

“Вы ошибаетесь, вериги не имеют никакого отношения к нашим традициям. Чудовищное извращение помешательство самоистязание…”

“Люди Санта-Росы, которые видели вашу акцию, не согласны с вами!”

Сайк хотел отвернуться от экрана. Они видели эту запись уже раз десять, и после этих слов шла склейка, усач оказывался чуть подальше от статуи и на фоне орущей толпы обращался в камеру, требовал возмездия, “справедливого наказания”.

Но в этом выпуске остались другие кадры.

— Смотри, смотри, сейчас покажут, как меня увели.

На экране как кровавая статуя на фоне чёрной, опустив руки, и сложив их в замок, стоял Сайк, а где-то в районе его живота низкорослый полицейский в фуражке и доктор, что-то обсуждали злобно жестикулируя. Сайк смотрел на экран с интересом, припоминая.

— Это они решают, куда меня везти, в больницу или в полицию. Полицейский говорит, что в больнице меня растерзают, надо везти в полицию. Скотина, он уже получил указания…

— Тебя там били, ты же ничего не рассказал.

— Лучше бы били, я от шока ничего не чувствовал.

— А что они делали?

Сайк злобно двинул челюстью:

— Разговаривали. Ты правильно сделала, что не побежала ко мне, если бы тебя тоже забрали, я бы себе не простил, — Сайк слабо улыбнулся.

— Я отключилась, когда ты закинул ремень на шею. Туристы растормошили и отвели к джипу, пришлось везти их до гостиницы.

Теперь экранного Сайка с белыми повязками на руках и ногах вели к полицейскому автомобилю, а прыгающая камера издалека следовала за ними. Оператор бежал. Сайк и полицейские топтались около машины, когда оператора обогнала женщина в слоёных разноцветных юбках. Оператор закричал полицейским, но ветер унёс его слова. Быстро переваливаясь на широко расставленных ногах, женщина мгновенно оказалась около машины. Полицейский, который уже наклонял Сайка за шею, чтобы усадить, не успел опомниться, и женщина схватила Сайка за волосы, дёрнула вниз, почти вплотную прижимая к своему лицу. Соня подпрыгнула на диване и ткнула пальцем в экран:

— Она что-то тебе сказала, да?

Сайк замер. Так ему это не привиделось. Он повернулся к Соне:

— Мне вкололи обезболивающее, и я думал, мне показалось…

— Она тебе, что-то сказала?

— Да, — Сайк молчал.

— Ну, так что?

Сайк смотрел на экран:

-”Пачакути”. Она назвала меня пачакути.

— Пача… кути… мир… сломать…

— “Человек, сломавший мир”, — Сайк глядел на Соню, — они боятся, понимаешь, они не звери. Просто они смертельно боятся.

А на экране усатый толстяк с нелепыми красными заплатами на плечах чеканил слова, не мигая глядя камеру:

“Роман “Страх и стыд” Сайка Уомбли, рассказывающий о детстве, проведённом в Санта-Роса, снискал все возможные литературные награды, но не получил поддержки на родине писателя. В его родной провинции роман назвали клеветой и оскорблением местных традиций. Но чудовищный поступок, который совершил скандальный писатель сегодня, не поддается пониманию. Это удар ножом в самое сердце наших святынь. Мы требуем у органов полиции и правосудия наказать преступника, мы обращаемся к Слугам Розы, к ордену, который уже пол тысячелетия стоит на защите наших священных ценностей — мы требуем возмездия!”