Вышли из Пивнухи

Пиджак разглядывал стеллаж с бутылками, медленно ведя глазами с верхней полки до нижней. Между бутылок, то тут то там стояли мелкие старые вещи, как будто разворошили свалку: радиоприемник, фотоаппарат, облупленный деревянный телевизор с линзой, а сбоку стеллажа на длинном гвозде, просто так вбитом в стену, висела оранжевая строительная каска с полустёртой надписью. Пиджак остановился на каске с гвоздём и вдруг спросил:

— А что этот твой, Гвоздь? Да? Ты обещал рассказать.

Димас посмотрел мутно:

— Так я же уже. Или тебя не было ещё?

— Нет, я ещё не пришёл тогда.

— Да, история, блин — вообще жуть!

Когда Димас повторно, хотя теперь менее связно закончил историю про Гвоздя, бомбу и кровавое лицо, графин опустел, и они хихикали из последних сил. Мелкий бармен уже раз слышал всё, но тоже улыбался за компанию. Пиджак хлопал Димаса по плечу и приговаривал “это он за тобой приехал”. Димас отмахивался, а Пиджак таинственно покачивался и завывал “мсти-ить, мсти-ить тебе приехал”. Потом бармен-червячок притащил счёт и блестящую хромированную кофе-машину, хлопнул на стойку прямо перед ними и стал натирать белой махровой тряпкой.

— Что, уже пора по домам? — Пиджак увидел в отражении свою изогнутую голову и плечи в белой сорочке, вздрогнул, тронул себя за плечо, развернулся так, что хрустнули позвонки, содрал со спинки стула пиджак и быстро натянул, затегнув на все пуговицы, — пошли, — он пихнул в Димаса, который залип в телефон, снял с вешалки куртку, — вон, счёт, — и пошёл к выходу. Димас замычал, глянул на счет, выгреб из кармана горсть карточек и скомканных бумажек, положил пару на чек, разгладил сосисочными пальцами и прихлопнул:

— Спасибо дружище, сдачу оставь, спокойной ночи, — он надел плащ и качаясь, цепляя стулья, направился к двери.

— Забыли, забыли экипировку.

Димас обернулся: бармен улыбаясь из-за блестящей машины показывал на висящий на спинке высокого стула пиджак.

— Упс, — Димас улыбнулся, взял пиджак и вышел, почти волоча его по полу.

Тепло на улице, и ни души. Они стояли посреди тротуара, слушая как в ушах шевелится и пульсирует хмельная вата. Невдалеке из-за церкви выглядывал нос спящего трамвая, а чуть выше кромка холмов вспыхивала розовым на фоне чёрного неба. Звезды шкерились за густыми облаками.

— Опять взрывают, ведь каждую ночь, и вонь стоит, — Димас сплюнул.

— А я на набережную спущусь, там ветер дымку сносит.

— Тебе хорошо…

Димас покачиваясь всматривался в потёмки. В свете редких фонарей напротив церкви чётко рисовалось крыльцо кофейни, где сегодня утром Димас увидел Гвоздя. Пиджак заметил, куда тот смотрит, заулыбался и, подойдя вплотную, тихо завыл ему в лицо:

— Ме-е-есть, страшная ме-е-есть.

— Да, всё отвали, уволенный. Давай, до завтра, да что “до завтра”, ты же не придешь.

Пиджак помрачнел и дернул плечами.

— Короче созвонимся, не грусти, — сказал Димас.

Они звонко хлопнули по рукам и пошли в разные стороны. Пиджак стал кутаться в куртку, пересёк пустую улицу на красный светофор, и двинулся сквозь непроглядную черноту по тротуару в частоколе слепых фонарей, неуклюже ступая по скользкому асфальту, к блестящей в лунном свете широкой реке, и тут в кармане зашуршал телефон.

— Алло, алло, — смутно знакомый женский голос назвал Пиджака по имени.

— Да, это я, а кто это?

— Наконец-то я тебя нашла.

Пиджак хмыкнул. Вы, девушка, опоздали лет на десять, я уже женат. Но вслух сказал:

— Как радостно. А кто это?

— Ты меня не помнишь?

Господи, кого я только не помню? Никого не помню…

— Ну Лёля же, Лёля, — не удержалась девушка в трубке.

Ах Лёля, ну да, тот самый голос. В одиннадцатом классе было дело волочился чуть-чуть, без шансов и успеха, было какое-то душевное родство, но не больше. Вишь ты, проявилась, что за номер, что за код странный? Точно, вспомнил: в Беларусь уехала, замуж вышла.

— Лёля, я очень рад, ты как, ты где?

— Я приехала в Красноканск по делам.

— Ну так, а сейчас ты где? Может встретимся, поболтаем?

— Я на вокзале, поезд отходит через пять минут. Как твои дела, как творчество? Я читаю твои шутки на ФБ.

Пиджак досадливо хмыкнул:

— Ну ты вовремя вспомнила, конечно, про меня.

— Я хотела тебе позвонить, но сильно была занята, — голос извинялся, и Пиджак размяк.

— Ну тогда хорошего полёта, мягкой посадки, как моя жена говорит.

— Какого полёта? Поезд же, — Лёля прыснула, но Пиджак не расслышал:

— Рад, что позвонила. У тебя прекрасные дочки, в ФБ фотки видел.

— Спасибо, пока.

Пиджак не заметил, как уже перешёл дорогу и снова на красный светофор, благо улица была пустая, и оказался на набережной. Он побрёл к мосту, размышляя.

“Ты меня не помнишь?”

Вот дура, с чего ты взяла, что я тебя помню, что я вообще о тебе думаю. Ну да, с таким бюстом можно не сомневаться, что тебя запомнят надолго. Интересно, а если бы встретились, что бы было. Душевный разговор, мать его, или все таки… “Наконец-то я тебя нашла”. Ну вот, нашла, так поехали в гостиницу, или в профилакторий лучше, там глуше и дешевле. Вот Димас, я уверен, ляпнул бы такое в лоб и сработало бы, сто процентов. Ну может получил бы сначала по роже, но потом — всё равно сработало бы, веселей бы было. А ты, почему ты не можешь вот так, легко и просто? Почему у тебя душевные разговоры а у Димаса, у людей — как у людей, а?

Пиджак втянул живот и злобно огляделся. Перед ним висела неоновая надпись “Рюмочная под мостом” и около входа несколько фигур разной степени развинченности зябко курили на сквовзняке. С удивлением заметив, что несмотря на нервозные размышления, он совсем не вспотел, и к тому же почти протрезвел, он решительно направился к рюмочной. Курильщики, крепкие подвыпившие парни, посторонились, когда он распахнул дверь, что тоже было необычно. Пиджак привык в подобных ситуациях чувствовать на себе враждебные взгляды и аккуратно обходить людей, чтобы не задеть и не вызвать на конфликт.

Видать хорошо живот втянул и морду злобную состроил.

Он ухмыльнулся и зашёл в рюмочную.