Димас рассуждает про хайп

Пиджак повертел в пальцах пустую стопку, вытянулся и заглянул на другой конец стойки за Димаса. Красавчик и Новенький исчезли. А когда попрощались? Не отложилось. Он обернулся назад. И толпа рассосалась, за столиками покачивались, похоже, самые выносливые: четверо вялых справа, стол заставлен пустым стеклом, слева один парень, освещаемый синим светом ноутбука, вгрызался в гамбургер. Густой запах пота, одеколона и бухла, начал выстывать, потянуло гарью с улицы. Опять что-то сбросили на заводе, или взорвали? Вот, опять трясёт.

Тут ухо Пиджака поймало новый звук, который шел от большого телевизора прямо перед ними над стойкой. Всё время, что они пробыли в пивнухе, на экране под мерный гул стадиона и щебет комментатора бегали за мячом по зеленому полю красные и синие майки, а теперь чеканил слова диктор в пиджаке и галстуке:

“… самолёт находился на стоянке, полностью загруженный, и был готов начать движение по взлетной полосе, и в этот момент в носовой части воздушного судна прогремел взрыв. Все находившиеся на борту пассажиры, четыреста пятьдесят человек, в том числе пятнадцать детей, погибли в огне”.

Запись была вытянутая, прыгающая, снимали на телефон: самолет с красной надписью на боку, оторванный нос, из которого рвётся струя пламени с черным дымом, и плавно падают белые хлопья пепла как снег, на фоне свинцового неба.

“Не смотря на то, что как раз в это время власти эвакуировали туристов, в связи с началом извержения вулкана Кухиато, полиция Санта-Роса утверждает, что аэропорт работал в штатном режиме, и рассматривает терракт как единственную версию произошедшего…”

— Смотри, жуть какая, — Пиджак пихнул Димаса в бок, тот мотнул хмельной головой, выпучил глаза и тупо уставился в экран.

“По неподтверждённым данным, одним из пассажиров этого рейса был скандальный перуанский писатель Сайк Уомбли, который пытался бежать из страны, спасаясь от преследования со стороны местной радикальной организации, ордена Слуг Розы”.

На экране появилась женщина с безжизненным лицом в обрамлении разноцветных микрофонов снизу и по бокам. Треснувший голос звучал тихо, но твёрдо:

“Я уверена, что целью террористов был мой муж. Всё, чего он хотел, это помочь своей стране, где именно сейчас, в двадцать первом веке, процветает религиозное мракобесие и практикуются бесчеловечные традиции”.

Картинка сменилась, запрыгала, замаячило окровавленное туловище и орущая толпа. Димас поморщился:

— Друг, можно переключить, а? Ну шёл же футбол, а.

Маленький бармен, тощий червячок, дёрнулся к пульту, и на экране снова загудел красно-синий стадион.

Димас мутно заулыбался и плутовато глянул на Пиджака, как будто готовясь рассказать секрет, взгляд его плохо фокусировался и руки двигались чрезмерно плавно:

— Ну, вот уроды же а.

— Кто?

— Ну, ты слышал, что они сказали?

— Что?

— Погибли тыща человек и один писатель.

— Четыреста пятьдесят.

— Да, и пятнадцать детей, и один, — Димас установил в воздухе указательный палец, — писатель.

Пиджак всматривался в Димаса, пытаясь уловить пьяную мысль.

— Вот она — слава. Прикинь, сказали бы “погибли пятьсот человек и Димас Руденко”.

— Ты дурак, это же жуть, там же дети погибли.

— Ну да, безымянные, жалко их, но у них ни у кого нет имени, а у этого, — Димас не поворачиваясь, ткнул вверх в телевизор, — у него есть имя. И жена его сказала. Моя бы тоже сказала.

— Сказала бы, какой ты говнюк.

Димас хмыкнул:

— Ну и что, зато её знают. Ухреначили целый самолет из-за одного писателя, понимаешь. Как в анекдоте “достаточно номера самолёта”. Четыреста человек безымянные, и дети, и дяди, и тёти — по боку, важен только он один. Теперь жена озолотится, будет выступать, плакать по телевизору, книжки продавать. Друг, давай нам уже водки, сколько можно эту бурду сосать. Ты будешь? Да? Друг, давай, сто пятьдесят и сожрать чего-нибудь. Сколько там?

Пиджак глянул в телефон и глухо сказал:

— Почти два.

— Во, самое время жрать, следующий день настал, после шести — не считается, — он заржал.

Пиджак замер и глядел стеклянно, пристально, а Димас не унимался:

— Неважно кто, писатель, музыкант, человек с двумя членами. Главное, что тебя знают. Что? Что ты говоришь?

Пиджак почувствовал, что губы его двигаются, но слова беззвучно проваливались внутрь. Он сделал усилие, почувствовал спазм в горле и прохрипел:

— Я тоже хочу.

Димас посмотрел удивленно, но потом сочувственно вздохнул:

— Да, знаю, я. Только не получается у тебя, — он развел руками, — не лайкают.

— Это не справедливо.

— Ха, не-е-е-т, это — справедливо. Потому что не смешно. Извини, конечно, но эти твои шутки — херня какая-то.

Пиджак скрипнул зубами:

— Я же всех лайкаю, а меня нет, это — несправедливо.

— Да ты не хочешь справедливости, ты хочешь жалости. Когда все всех — это из жалости, и больше ничего. А ты напиши что-нибудь, чтобы у них кровь из глаз пошла. Вот тогда тебя лайкнут по справедливости. Ну, или сдохнут от смеха.

— Или растерзают, — прозвучал чужой спокойный голос.

Димас замолк и уставился на червячка-бармена. Он неизвестно сколько стоял перед ними и чудовищно медленно наливал тягучую водку в стопки.

— Или растерзают, — повторил бармен, и ткнул большим пальцем в экран за спиной, — как того писателя.

Пиджак посмотрел на Димаса. Тот молчал и бессмысленно с полуоткрытм ртом глядел в сверкающий графин.

— И что? Что дальше?

Пиджак пихнул Димаса в плечо, и тот покачнулся, и вопросительно посмотрел.

— Ну, что делать-то? — повторил Пиджак.

— Ты о чем?

— Для славы. Что написать?

Димас икнул и взял стопку:

— Какая слава, ты чё набухался? Давай ещё вот допьём и домой, я уже почти сплю. Слушай, — он наклонился к бармену и поманил, — а где твоя подруга? Ну, вот эта, — он сделал округлое движение перед грудью и выпятил нижнюю губу.

— У неё смена до двенадцати.

— У-у-у, — Димас обиженно скривился, — не дождалась. Вот с-су…