Разговаривают о переселении душ

Веганская кафешка располагалась в подвале старинного здания. Галерея выложенных кирпичом квадратных комнат, переходящих одна в другую через сводчатые арки. Низкие диваны на индийский манер завалены подушками, расставлены вдоль стен, по которым развешаны ковры, а под потолком слуховые окна, такие узкие и высокие, что не видно и не слышно улицы. Из-за барной стойки вьётся струйками, наполняя комнаты, сандаловый дым, выстроились в ряд разноцветные китайские кальяны, а на столах стоят глиняные, арабские. В невидимых динамиках под потолком шелестит ситар и шуршит вязкая перкуссия. Кое-где над столами из кирпичных стен, грубых, выщербленных то ли от времени, то ли нарочно, торчат какие-то железные крюки.

— Смотри, это пыточные, у купцов. Были пытошные, — хихикает Димас. Каждый раз говорит слово “пытошные”, и каждый раз веселится как в первый.

На входе в зал Пиджак спотыкается. Уткнулся в телефон, упорно заколачивая какой-то текст, и не заметил порожка.

— Ты чего? — Димас схватил его за локоть, — чего колотишь?

— Да, вот… Сегодняшнее…

— Про член?

Пиджак замялся, опустил глаза:

— Ну, да.

— Ну, это же анекдот! – Димас заржал, — пиши, я прочитаю.

— Напишу. Только лайкнуть не забудь.

Через несколько минут пятеро мужчин расположились за большим столом, застеленным клеёнкой и ажурными салфетками, и ждут суп из брокколи. Красавчик выкладывает из зубочисток жирафа, Димас поглядывает на пятерых девушек за столиком напротив. Прикидывает и представляет, в каком порядке и в каких сочетаниях они могли бы заняться с девушками делом.

— Ты что меня тоже представляешь, — шеф хмурится, — перестань меня представлять.

— Ну, и ладно, мы с Красавчиком без тебя справимся, — Димас настроен позитивно.

Брокколи задерживаются. Воняет сандал, свенит ситар, хриплый голос из динамиков под потолком тянет “омммммм” и “намммммм”. Веганская столовка — самое место для глубокомысленных разговоров, и Димас не выдерживает:

— Красавчик, а ты кем бы хотел стать в следующей жизни.

— Орлом, — Красавчик отвечает быстро, не задумываясь.

— Хм… Почему орлом, почему не… я не знаю… ястребом?

— Ну, ястреб это что-то такое изначально маленькое, а орел — большое, такой американский орел, как его рисуют. Орёл ближе мне по духу.

— По какому блин духу. Где ты, и где дух?

Нет неподходящего момента, чтобы поиздеваться над Красавчиком. Пиджак сгребает зубочистки и медленно тянет себе под нос:

— Хотел стать орлом, а стал козлом.

— Потерпи, скоро принесут суп, — Димас сочувственно смотрит на Пиджака.

— Хотел стать змеёй, а стал свиньей.

Красавчик язвительно качает головой:

— Гениально.

— Хотел стать слоном, а стал гов…

— Так, заткнись, — шеф морщится, — а вот и брокколи, ура.

Суп обжигает, и Пиджак энергично мешает его, чтоб поскорее остыл:

— Смотри, а почему ты думаешь, что нужно ждать пока умрёшь, чтобы в кого-то переселиться. Может, это и не так работает, что “смерть — рождение — переселение”. Может быть, если сильно захотеть, можно в кого-то переселиться прямо сейчас.

Красавчик пожимает плечам, глядя в зелёную жижу, а Пиджак чувствует, что нащупал мысль:

— Вот ты сидишь тут за столом, и трах-бах — в небе летишь с ложкой в руках. В крыльях. Переселился в орла. И само собой, херак на землю. С диким криком.

— Почему?

— Ты же летать не умеешь.

Красавчик недоумевает:

— Но я же – орёл.

— Нет, это — ты, ты — Красавчик, просто в теле орла. Или мы такие сидим тут, супом давимся, вдруг поднимаем головы, а на твоём месте — орёл.

— Я бы тогда реально подавился, — Димас прыскает супом и тянет пачку салфеток, разбросал по столу.

За девичьим столом оживление. Одна из посетительниц уже второй раз отправляется на поиски туалета, и опять возвращается ни с чем. Подруги ржут и рисуют в воздухе зигзаги, объясняют маршрут. Красавчик чувствует, что его орлиная судьба решается без него:

— На самом деле, чтобы переселиться в тело, которое ты хочешь, нужно совершить сколько-то там хороших поступков. По-моему, девять.

— Ну, пригласи вон ту рыженькую кудряшку потанцевать под ситар, вон за тем столиком, видишь, ей явно одиноко. Сидит в телефоне. На нас ни разу не глянула. Может, её заколдовала злая ведьма-феминистка. И прикинь, это будет твой девятый хороший поступок. Только вы оттанцевали, ты делаешь шаг назад, щелкаешь каблуками и киваешь. Она, значит, реверансик, смотрит на тебя ласково, а перед ней — орёл. Большой, американский. Стоит на двух ногах. Она, ясно дело, визжит, и, спотыкаясь на каблуках, в ужасе уползает. Официантка вздрагивает, рассыпает попкорн. А ты падаешь на колени и начинаешь долбить башкой об пол.

— Почему башкой?

— Инстинктивно. Ну, ты когда-нибудь клевал поп-корн клювом? У тебя же нет навыка — клевать клювом. Летать ты тоже не умеешь, разговаривать — тоже. На работу тебя не пускают. Просто ходишь такой по улице — большой тупой орел. И всё. Как же так, Красавчик, а? Как же ж ты докатился-то?

— Ужасно.

Красавчик грустно смотрит в пустую тарелку. Пиджак довольный налегает на остывшую, жгучую от перца жижу. Искательница туалета вернулась, и девушки теперь звонко обсуждают производственные вопросы. Димас оставляет свою тарелку и недобрительно смотрит в их сторону:

— Болтают-болтают. Начинали бы уже сосаться.

— Поддерживаю, — Красавчик косится на одинокую рыжую девушку, — а вот она сейчас сидит и думает, что я на орла похож.

Шеф облизал ложку, положил рядом с тарелкой, хлопнул по столу пачкой сигарет и позолоченной прямоугольной зажигалкой и блеснул лысиной:

— Так, надо носик попудрить, — глянул на часы, — время ещё есть, — и повелительно махнул Димасу, — пошли.

— Ну, раз начальство приказывает, надо травиться.

Они ушли. Новенький поспешно уплетает суп. Никто кроме него не заказал полный обед. Красавчик без шефа почувствовал себя свободнее и начал трындеть:

— Вот у дочери математика. Шестой класс. Начали проходить пропорции. Говорю: запоминай, доча, если станешь как папа, офисной крысой, то изо всей математики тебе одни пропорции и понадобятся.

Пиджак хмурится, поглядывает на непрерывно горящий экран телефона. Лайков не стало больше:

— Чего сразу «крыса»…

— Ну, а кто? Не крыса? Ну, значит, планктон.

— Это менее обидно, — машинально говорит Пиджак, — гусеница, невзрачная.

— …как объяснить ребёнку, что папа делает на работе. Как помочь ему выбрать профессию? Что такое профессия, если вокруг, куда ни ткни, долбанный офис. Производство бумаги, служебных записок, писем. Город – большой вонючий офис, и мы в нем – крысы.

— Гусеницы.

— Да какая разница…

— Ну, почему? У нас конфетная фабрика есть.

— Один цех.

— И завод, — Пиджак вдруг оживился, припоминая, — завод же есть. Взрывчатка. А как правильно: взрывчатковый или взрывчатошный.

— Хэзэ, ну сегодня же весь день бабахает, жуть.

— Ну вот есть же.

— Так они же ничего не производят, только уничтожают.

— Я не знаю, по слухам — да, а может и делают, секретно.

Чуть помолчали, хлебнули остывающего чаю. Красавчик глянул на Новенького, подумал и завёл по-новой:

— Вот как объяснить ребенку, чем папа занимается на работе?

Пиджак вспомнил утренний разговор с женой, «что делал на работе? — умирал» и резанул:

— Если не можешь объяснить ребёнку, что делаешь на работе, уходи с этой работы.

— Чё за драка? – Димас пахнул дымным морозом, накинул на вешалку куртку, протиснулся на своё место и панибратски приобнял Новенького:

— Ну, что дружище, будешь мне помогать письмо писать, надо на этой неделе отправить. С шефом я договорился, — он подмигнул в сторону шефа, а тот, пыхтя затолкал живот под столешницу, плеснул себе чаю и, вытирая лысину салфеткой, мрачно уставился на телефон, пробурчал:

— Макарон названивает, два пропущенных.

Пиджак дёрнулся, и шеф глянул на него, как будто вспомнил:

— По твою душу?

Пиджак пожал плечами. Димас громко инструктировал новенького:

— Ты главное звони, и давай мне информацию. Ты нужен только для того, чтобы давать мне информацию. А чего, ты же молодой. Детей нет? – Новенький помотал головой, — дряхлых родителей тоже?

— Ну, есть бабка, у жены, — смущенно залепетал новенький, не понимая, к чему вопросы.

— Бабка? Она бодрая? Ходячая? Ну, значит, не в счет. За немощными ты не ухаживаешь, на благотворительность? Давал? Ну, внизу в коробку положил сегодня?

Новенький помотал опущенной головой, краснея:

— С зарплаты… положу.

— Отстань от человека, — вступился Пиджак, но заткнулся под недовольным взглядом шефа, а Димас улыбался во все тридцать два:

— В общем, никому ты не нужен кроме меня. Это, брат, цель твоего существования — отвечать на мои вопросы. Смысл жизни, понимаешь?

И он потряс новенького за плечи, тот понял, что Димас просто болтает, и тоже заулыбался.

— Так, хорош трещать, мне надо Макарону перезвонить. Все наверх и ждать меня там. А ты, — он показал на Пиджака, — что?

— Молюсь.

— Молодец.

Димас, новенький и Красавчик бодро вскочили, натянули куртки и шапки и двинулись наверх. Красавчик сел на уши Димасу, излагая новорождённые мудрости, которые тот пропустил, пока курил. Пиджак сначала замешкался, поглядывая на шефа, думая остаться при разговоре, но шеф нетерпеливо махнул на него рукой.

Пиджак уставился в телефон, и норовя снова споткнуться, стал нагонять коллег. Когда он уперся в спины на лестнице, Димас уже бодро отвечал на безрадостные философствования Красавчика:

— А я больше ничего не умею, только ползти вверх по карьере в офисном болоте. Предложат стать генеральным директором – вынужден, — он значительно поднял палец, — вынужден буду согласиться, а то жена не поймет, если откажусь, — и заржал.

— Станешь, когда я умру.

Из подвала постепенно появился шеф, сначала лысая голова, потом намотанный на шею шарф, и туловище. Лицо суровое. Подошел, взял Пиджака под руку и отодвинул в сторону.

— Макарон звонил… а, я же говорил.

Пиджак сразу всё понял. На животе задёргалась мышца. Это же должно быть видно. Хорошо, что на лице ничего не дёргается. Он посмотрел на живот, обтянутый курткой. А нет, не видно, а мышца ходит ходуном слева.

— Не помог гипноз, — шеф покосился на Димаса, — припёрся в администрацию и вспомнил. Орал в трубку, аж ухо заложило. Короче, — он как бы извиняясь, прищуриваясь, заглядывал Пиджаку в глаза, — напишешь заявление на отпуск, а там посмотрим. Главное в офисе не появляйся. У тебя сколько отпуска осталось?

— Да, весь.

— Весь? Разоришь контору.

— А мне что делать, — Пиджак почувствовал, как немеет и подрагивает подбородок, и он пробормотал, срываясь на скороговорку, — мне чем кормить, семью, жена не работает. Как быть то, а дальше что…

— Ну, ты не кипятись, не плюйся, — шеф брезгливо поморщился, — работу на дому доделывай. А деньги, через него, — он показал на Димаса, — и вообще, давай всё через него, в офисе не показывайся, а то Макарон зашибёт и тебя, и главное, меня.