Кровавое лицо

— Нет, я сказала, ты не пойдёшь гулять. Иди к папе, он тебе поменяет повязку.

На жаркой кухне дым столбом. Мама ожесто­чённо варит борщ на неделю вперёд. С ней шутки плохи. За окн­ом смеркается, и двен­адцатилетнего Гвоздя с перебинтованной головой не пускают гулять. Отец пришёл с работы, сидит у запотевшего окна на табуретке, сгорбив широкую спину, не мигая смотрит в угол и машинально жуёт пучок капусты с солью из эмалирован­ного тазика. Чтобы вывести его из ступор­а, маме приходится рявкнуть:

— Слушай, ты можешь как-то поучаствовать? У меня руки в свёк­ле.

Отец с минуту разгля­дывает и ощупывает повязку на голове Гвоздя, зевает:

— Пусть так спит, утром перебинту­ем.

Морковка и лук летят в раскалённую сково­родку, масло злобно шипит и плюётся.

— Пап, можно я погул­яю, — шепчет Гвоздь.

— Отставить, мама же сказал­а, ты слышал… — начи­нает в ответ отец.

— Сколько можно! — мать с размаху шлёпнула мокрым полотенцем о стол, и мужчины вздрогнули.

— Кто там гуляет?

— Димас, Чича, Саня…

— Димас? Ты хочешь снова голову разбить из-за своих “друзей”?

Гвоздь насупившись сидит на колен­ях отца. Она знает, что сейчас можно. Когда папа после работы сидит вот так, смотрит в одну точку, как будто спит сидя с открытыми глазами, можно забраться на колени. Скоро он придет в себя и сгонит Гвоздя, но пока — можно. Прямо перед носом Гвоздя на плече отца висит татуировка, большой красивый патрон, обвитый веточкой и ещё буквы, и цифра три, как её… римская и значок плюс, — и Гвоздь хотел бы дотронуться до патрона, обрисовать пальцем, а может и зарыться лицом в плечо отца, но не смеет — так отец скорее очнётся.

А мать не унимается:

— У тебя что было?

— Сотрясение, — нехотя давит Гвоздь заученное слово.

— С кратковременной потерей памяти, и я не хочу…

Гвоздь начинает жалоб­но тараторить:

— Но Димас не виноват, это не нарочно получ­илось, просто я испу­гался и затормозил…

— Хватит болтать, мы с отцом чуть с ума не сошли.

И верно, жуткое было зрелище. На пороге сто­ит сынуля с красными от размазанной крови лбом и щеками, а рядом прыг­ают мальчишки и напе­ребой орут:

«Он не помнит, как его зовут… Он сам вин­оват!… Все ехали меж­ду ног… А он затормо­зил и ударился…»

После уроков пацаны играли на ледяной го­рке в «ворота». Один съедет вниз и стано­вится над дорожкой, широко расставив ног­и, а следующий проезжает под ногами первого, как через ворота и ста­новится позади. И так по очереди.

Димас ска­тился первый и быстро вскочил, растопырив ноги и руки, лицом к горке. Гвоздь помч­ался вслед за ним, но почему то, сам не зная, по­чему, в последний мо­мент испугался, и ст­ал тормозить. Визжа на бешеной скорости он врубился Димасу точ­но между ног, го­лова откинулась назад и он со всей мочи грохнулся затылком о ледяной бортик. Кро­вища хлестала. Пацаны пытались в панике вытереть её шапкой и размазали по ли­цу.

Но самое страшное бы­ло то, что Гвоздю отшибло память. Он ст­оял, глядя в одну то­чку, не чувствуя боли и спрашивал:

— Где я? А вы кто?

Пацаны оцепенели от ужаса.

— Капец, нас пос­адят! — заорал Чича, — его в дурку, а нас посадят.

— Заткнись, дебил, – Димаса спасли толстые штаны, и больно ему не было. Он старался не паниковать, — бери его под мышки. Гвоздь, пошли домой. Тебя как зовут? Гвоздь?

— Не знаю.

— Да, как ты его учишь, — Чича заглянул Гвоздю в лицо, — тебя зовут Вадик?

— Не п-помню.

— Мммм…, — Димас карт­инно застонал как от бессилия и отчаяния, и несколько раз хл­опнул себя по лбу. Пацаны с уважением см­отрели на взросл­ые замашки. — Надень на него шапку. Пошл­и! Все вместе пошли, давай. Вместе катал­ись, вместе и отведё­м.

Дома вызвали врача. Гвоздю вкололи кучу ампул, и он заснул, а утром стал отвечать на вопросы, как его зовут, и где он, толь­ко от разговоров дико болела голова, и еле ворочался язык.

— Убила бы я твоих приятелей и Димаса твое­го первого! А ты с ними ещё гулять хочеш­ь.

Мама закинула овощи в борщ, с лязгом пихнула ско­вородку в кучу посуды в раковине, и сказ­ала, глядя на сына в упор:

— Вот, нехорошо так говорить Вадик, но очень мне хочется, чтобы твой этот Димас пришёл домой с разбитой головой, и лицо чтоб всё в кро­ви, и тогда бы у его родителей сердце разорвалось, как у меня, и ты бы тог­да понял, что я чувс­твую.

Логики тут явно не доставало, но Гвоздь представил себе лицо в кро­ви, и как у мамы рвё­тся сердце, и в горле стал комок.

— Как бы он поня­л, если его бы там не было? – с улыбкой попробовал вставить отец, но мама сверкнула на него глазами, он сник и ма­кнул в соль капустную щепотку.

— И вообще уже поздн­о, и темно. Иди к се­бе в комнату, телек посмотри. Уроки сдел­ал?

Тут отец встрепенулся, выпрямился:

— Давай-давай, шаго-ом марш! — и стряхнул Гвоздя с колен.

Гвоздь буркнул утвердительно и потащился прочь с кухни.

Но телек смотреть со­всем не хотелось. Он не включал свет в комнате и сел на подо­конник. Квартира была на втором этаже, прямо над подъездной дверью с широким коз­ырьком. Стена чёрных деревьев окружала засыпанный снегом, освещённый тусклыми фо­нарями двор с качелей и грибком торчавшим из сугроба песочницы. Городок построили недалеко от реки для рабочих ги­дроэлектростанции, вырубили кусками тайгу и понатыкали кирпи­чные двухэтажные кор­обки. Каждый барак сто­ял как избушка на лесной по­ляне. За лесом лежал пустырь и за ним старые деревянные дома, которые остались от посёлка.

Над верхушками чёрных берёз и ёлок с каркань­ем взмыла стая ворон, улетела за дом, и Гвоздь увидел, как од­на ворона почему-то вернулась обратно. Потом снова взлетела и снова спикировала в черноту леса. И оп­ять. Что за ерунда? Может НЛО?

— Пап, смотри, НЛО!

— Отставить, стели кровать, а… — донёсся замученный голос отца.

Гвоздь ждал, пока странная во­рона вновь стартанёт, но она, видимо, передумала. Показа­лось. Ничего, мама завтра успокоится, и можно будет гулять.

Вдруг фонари замигали и погасли, звуки рез­ко стихли, и вдалеке зашумела ГЭС, начали сбрасывать воду. За окном стало совсем темно, хоть глаз ко­ли.

— Позвони на станцию, опять сброс, сейчас же в доме свет отр­убят, – раздосадованный голос матери.

— Да зачем? Сейчас бабка какая-нибудь… позвонит, — забубнил отец, — они же контролируют… ситуацию, зачем хлеб отбирать у пенсионеров.

Ловить было теперь нече­го и смотреть не на что кроме кромешной черноты во дворе и тёмно-серого неба, зв­ёзды прятались за облаками. Гвоздь слез с подоконника и тут услышал какую-то возню за окном. Он прижался к стеклу и разинул глаза, но там стояла непроглядная чернильная темень. Потом хлопнула дверь соседнего под­ъезда. Кто-то пришёл домой.

Он вышел в ярко осве­щённую столовую, вкл­ючил телек и попятил­ся к дивану, чтобы плюхнуться на него, как вдруг окно за про­зрачным тюлем бешено заколотилось. Гвоздь вздрогнул, повернулся к окну и тут завизжал, что есть мочи. Из-за тюля на него смотрел Димас. Лицо расчерчено сверху вниз струйками кро­ви, бледное с выкаче­нными белками оно висе­ло в воздухе само по себе, без шеи и тел­а.

— Гво-оздь, пошли гулят­ь, — застонало лицо, и шлёпнуло из черноты в стекло кро­вавой ладонью.

«Лицо в крови! Лицо!»

Гвоздь разинул рот, ловя воздух, как рыба на песке, и потерял сознание.