К синякам

Баба Тоня выпустила край простыни, и Степаныч, уже почти вытащенный из бани на мороз, поскользнулся и с размаху распластался на низком крылечке, вылетев головой вперёд наружу.

— Ты чего, баба, озверела? — сначала застонал, потом зарычал Степаныч.

— А вы чего стоите? Вас тоже вынуть?

Канителич с молодым, изрядно кривые, замотанные в белые простыни, покорно бочком протиснулись мимо Степаныча.

— И что теперь делать, опять мыться? — Степаныч разглядывал своё одеяние в грязных разводах.

Баба Тоня страшно засипела, подскочила к нему мячом, схватила за шею мягкой лапищей и толкнула к дому так, что пьяный Степаныч чуть не слетел с копыт в снег.

— Иди к сыну, алкаш, иди к нему!

Степаныч удержался и тут вдруг выпрямился, сказав совершенно трезвым голосом:

— Ну, смотри, сама виновата. Если убежал к синякам — сожгу притон.

И зашагал босиком к дому. Канителич и молодой как два хмельных привидения засеменили вслед.

Степаныч поднялся на веранду, под вешалкой нашарил ботинки, надел, не зашнуровывая. Молча показал пальцем под вешалку Канителичу и молодому, чтобы те тоже нашли себе обувь.

— Гвоздь! — заорал Степаныч и, топая тяжёлыми подошвами, зашёл на кухню, — ты чего сама дверь не открыла, дура?

Баба Тоня боязливо выглядывала из-за Канителича.

— Сам дурак, а если убежит?

Степаныч сгрёб ключ со стола у плиты, подошёл к двери и снова заорал:

— Гво-о-оздь! — щёлкнул замком и дёрнул дверь.

Пахнуло холодом. Внизу мутного окна зиял пустой прямоугольник без стекла. Тусклые фонари с улицы высвечивали на полу тёмной комнаты квадратный узор, в котором чернели какие-то пятна. Степаныч ринулся внутрь, упал на колени, пальцем размазал пятно, поднёс к глазам:

— Точно порезался, — он обернулся к привидениям в белых простынях, те закивали, — порезался и сбежал, — Степаныч показал запачканным кровью пальцем на окно. Простыни опять закивали, — будем жечь синяков, — спокойно сказал Степаныч.

Привидения вновь машинально утвердительно заколыхались, и тут Канителич неуверенно протянул:

— Степаныч, мммть, надо, мммть, ментов вызывать, мммть, и скорую.

Степаныч выпрямился, расправил плечи, так что запачканная простыня легла чётко по приземистой фигуре, и сказал твёрдо:

— Оставить, я сам справлюсь, — он сделал три широких шага, положил руку на плечо Канителича, — неси канистру.

Канителич чуть присел под нереально тяжёлой рукой и слабо протянул:

— Степаныч, ммть…

— Неси, — сказал Степаныч тише.

Молодой стоял рядом, пялился ошеломлённо и тут начал заметно трястись.

Через пять минут три зловещие фигуры в белых тогах шагали по кривому заснеженному переулку в сторону двухэтажных бараков на краю посёлка. Они то заходили в круги света высоченных фонарей, то погружались в кромешную тьму, сбавляя шаг и ступая осторожнее. Ветер налетал на них, и захлёбываясь снегом, стихал.

Канителич высовывал синий подбородок из воротника куртки, накинутой прямо на простыню, и взывал:

— Степаныч, ммть, чего не оделись, ммть, нормально, ммть. После бани, околеем.

Идущий впереди Степаныч, не сбавляя шаг, показывал величественный профиль:

— Ничего, не околеешь, не сегодня.

Красная незастёгнутая ветровка Степаныча, надетая поверх белой в грязных разводах простыни, воинственно развевалась. Мощный профиль выставлен навстречу снегу и ветру, квадратная фигура, казалось, занимает весь проулок.

Молодой, сопя и отдуваясь, тащился в хвосте колонны. Тяжеленная канистра с бензином шалила, долбала по голым ногам, тянула к земле. Молодой взмок, и не чувствовал замороженных рук, но боялся подать голос.

Деревянные дома вдруг кончились, и невдалеке, за небольшим пустырём с пнями и кочками, замаячила полоса высоких деревьев, за которой прятались чёрные прямоугольники бараков. Слева пустырь наклонялся и падал в реку, а если оглянуться, видишь, как широкая водяная змея упирается в высоченную бетонную стену с колоннами, светящуюся россыпью огней — гидроэлектростанция.

Выйдя из проулка, молодой не выдержал, хлопнул канистру оземь, и замер, тяжело сопя и вытирая пот со лба рукавом куртки. Канителич вернулся к нему, взял канистру, понёс, изогнувшись. Молодой постоял ещё пару секунд, шумно переводя дыхание, собрался и, спотыкаясь, побежал вперёд.

— Дядя Аркадий, а дядя Аркадий! А зачем Гвоздь вены резал, если всё равно убежал?

Они уже почти дошли до первого барака. Никаких дорожек вокруг нет, дома воткнуты прямо среди пустыря. Степаныч, сузив глаза, пристально рассматривал горящие окна, кулаки сжаты в пудовые камни.

— Зачем-зачем? Чтобы я пожалел.

Молодой обернулся к Канителичу, который поставил канистру и спокойно ждал, даже не запыхался. Молодой испуганно спросил:

— Мы же не будем их жечь, так, попугаем просто?

Канителич хмыкнул, отодвинул его и подошёл к Степанычу:

— Ну чего, ммть, где живут-то?

— Здесь, — загробно произнёс Степаныч.

— Это, ммть, ясно и ужу, что здесь, ммть, я говорю…

Степаныч злобно оборвал мычание, передразнивая:

— Смотри на окна, мммыть, ищи, где штор нет, ммыть!

Канителич насупился:

— Ты не матерись, ммть, — и начал всматриваться в тёмные окна.

— Дядя Аркадий, а почему без штор? — осторожно спросил молодой.

— Они — синяки, и живут, как синяки, на окнах даже штор нет. И не спят, стопудов.

Трое в простынях, задрав головы, рассматривали горящие окна, переваливаясь по снежным кочкам, обходили бараки. Ветер и снег перестали, стало очень тихо. Мало окон светилось, но на всех висели шторы, бежевые, зелёные, голубые, или полупрозрачный тюль, за которым не видно ничего. Молодой вконец задрог и готов был сам запалить бензин, только б согреться или заскочить наконец в подъезд. Где тут окно без штор? Да, вот же!

Обогнув следующий дом, на втором этаже прямо над козырьком подъезда они увидели широкое трёхстворчатое окно, прозрачное без штор, комната тускло освещалась лампочкой без абажура. Они встали чуть поодаль, не заходя в пятно света. Тут в окне на секунду появилась и тут же скрылась чья-то голова.

— Точно, ммть, это они.

— Это Барон, — прошептал Степаныч, — а сыновья где?

Они прислушались. Из окна глухо бормотало на разные голоса. Снизу оконной рамы то и дело мелькали макушки голов, но целиком никто не появлялся.

— Слышите? Вадик там?

Канителич с молодым прислушались сильнее, помотали головами.

— Так, — Степаныч, широко расставив ноги, поправил красную накидку, — ты, — он показал на молодого, — тихо лезешь на козырёк и ляжь.

— Дядя Аркадий, мы же просто попу… — начал было молодой, но Степаныч оборвал:

— Не трынди.

Молодой заткнулся.

— Лезешь на козырёк, ложишься и считаешь до десяти. Медленно, раз — два — три, и начинаешь колотить в стекло, понял. Когда услышишь наши крики, падай с козырька и беги нахрен домой. Греться, понял?

Молодой почувствовал как будто с него свалился тяжеленный мешок. Ему резко стало тепло и он осклабился:

— Понял, дядя Аркадий, всё сделаю.

Они быстрым шагом пересекли пятно света и зашли под козырёк. Канителич со Степанычем скрестили руки и молодой ловко наступил на них, закинул колено и, сметая колючий снег на лица стоящих внизу, очутился на козырьке и сразу услышал страшный шёпот:

— Ляжь, ммть, дебил, ммть — ляжь!

Молодой распластался на козырьке.

— Раз, два, — начал считать он, но тут зашипел Степаныч:

— Да заткнись, ты, погоди.

Они с Канителичем вошли в подъезд:

— Подержи.

Канителич держал дверь открытой. Степаныч ногой сгрёб снег у порога, чтобы дверь не закрывалась, высунул голову наружу и громко шепнул:

— Давай, медленно.

— Раз, — голос молодого был похож на скулёж замёрзшей собаки. Степаныч протолкнул Канителича с канистрой вверх по лестнице.

Подобрав простыни, как юбки, они в три секунды взбежали наверх и застыли около двери в квартиру номер “24”. Степаныч хмыкнул и показал глазами на номер квартиры. Канителич потупился:

— А ты, ммть, не знал, ммть? Твоя.

Степаныч, сощурился и злобно процедил:

— Ну всё, трындец тогда им.

Тут снизу из-за двери подъезда они услышали глухой звон. Молодой колотил ладонью по окну. Степаныч и Канителич, сбросили куртки, и стоя вплотную лицом друг к другу отошли на два шага от двери, Степаныч скомандовал “ну!” и они с размаху долбанули плечами в дверь. Хлипкая деревяшка ёкнула и влетела в квартиру, замок повис на косяке. В прихожей было темно, а слева светилась большая комната над козырьком подъезда.

Степаныч с воплем “здорово, черномазые!” ринулся на свет. Барон и трое его сыновей, с ужасом до этого смотревшие в громыхающее окно, ошалели от атаки с тыла, рассыпались по комнате. Степаныч в два шага оказался перед Бароном. Тот полз задом на развалюху, что раньше была диваном, дрыгал короткими ногами и что-то кричал на птичьем сыновьям. Двое мелких и один постарше кинулись наружу, но Канителич преградил дорогу.

— Где Гвоздь? — Степаныч склонился над Бароном и медленно взял его за ворот рубашки, — где Гвоздь, Барон, а? — пальцы Степаныча скользнули на шею Барона, который ошалело пялился на замотанного в простыню квадратного человека. Плохо сведённая татуировка патрона, выпуклый кусок сморщенной кожи на широченному плече Степаныча, висела прямо перед носом Барона, и тот невольно скосил на неё выпученные глаза. Заметив это, Степаныч взбесился ещё больше:

— Где Гвоздь, Барон, а, баран ты черномазый, где? — зарычал он сквозь зубы, сжимая пальцы на шее Барона.

— Задущищь, задущищь, — Барон сипел и трясся.

— Где? — Степаныч отпустил пальцы, сзади на него накинулся старший сын, беспорядочно, как кошка, колотя кулаками по спине и голове. Степаныч, не оборачиваясь, откинул его в угол. Парень, взмахнув руками как марионетка улетел, успев уцепиться за расхлябанную простыню, и Степаныч понял, что стоит посреди комнаты голый, красный в горячем поту.

— Не трогай простыню, — взревел Степаныч, — схватил другой конец тряпки и замахнулся.

— Да тут не било его, Стипанич, не било тут! — завизжал Барон, кинулся и тут же опять шмякнулся в диван: кулак, нацеленный на сына, с разворота пришёлся по голове самому Барону.

— Я тебе не Степаныч, а Аркадий Степанович, — Степаныч спокойно обернул простыню вокруг живота и заткнул полу на боку, — а ещё лучше — товарищ сержант, понял да? — Барон часто закивал, — не было, говоришь, да? А куда он тогда делся, а? Ты, синячина?

Степаныч стоял посреди комнаты, Канителич перегородил дверь. Молодой, уже улепётывал обратно в посёлок, колотя зубами от холода. В душной тишине по углам комнаты словно испуганные звери скреблись сыновья Барона, а сам Барон корчился на диване, мотал головой, лепеча “не било, не било”.

— Ты ему лекарства дал, а? И он ушёл, да, куда ушёл? Так просто дал, в долг, да? — Степаныч быстро распалялся, в голове пульсировала кровь, — а почём сейчас лекарство? Почём “медленный”, а? Пять или шесть теперь? Говори, баран!

— Сэмь, — пискнул из угла старший.

— Сээээмь? — Степаныч расширил глаза и скрестил руки на груди, — это да, это уже бизнес. А откуда он тебе деньги отдаст? А? Он же всё вынес нахрен из дома.

Степаныч опустил руки со сжатыми кулаками и снова пошёл на Барона, тот задёргался и пополз задом по дивану.

— Ты знаешь, чья это квартира?

— М-м-моя.

— М-м-м, что ты, как он разговариваешь? — Степаныч ткнул в сторону двери, где стоял завёрнутый в белую простыню очень серьёзный Канителич.

— Твоя… А была она чья, кто тут жил?

Степаныч навис над Бароном, а тот, вжавшись в разодранную обивку, мотал головой и мычал.

— Я тут жил! — заорал ему в лицо Степаныч, — я жил, на этом диване жил, синяк черномазый. Пока меня с ГЭСа не пнули.

Канителич у двери скорбно закивал, Степаныч продолжал орать:

— А теперь у тебя тут — бизнес, скотина! Во что квартиру превратили?

Степаныч распрямился и обвёл рукой комнату, показывая на отставшие обои, кучи мусора, серый в дымных разводах потолок. Из мебели в комнате только изуродованный диван, стол, заваленный хламом и объедками и табурет. В дальнем углу у окна стояла лакированная тумбочка. На полу вдоль стены лежали грязные полосатые матрацы, несколько шприцов и резиновые коричневые трубки от капельницы.

— А там, что? — Степаныч ткнул пальцем в тёмный коридор, — сторожи их, — он оттолкнул Канителича и выскочил из комнаты.

Сначала они слышали громкий стук ботинок, потом раздался звонкий удар, возглас Степаныча “ах ты, ж…” и возня. Барон дёрнулся на диване, сыновья тоже зашевелились по углам. Канителич показал им кулак и выглянул в потёмки:

— Эй, ммть, ты чего? — он с сомнением глянул на Барона и сделал движение на помощь, но тут в проёме двери появился Степаныч. В одной руке он держал блестящую в масле сковородку, а другой тащил за волосы маленькую женщину в оттопыренном спереди цветастом халате. Женщина, зажмурившись, тонко скулила.

— Лиля, Лиля! — закичал Барон.

Степаныч швырнул беременную жену Барона на диван, а сковородку с лязгом в центр комнаты, схватился за затылок и прошипел:

— Плодишься, размножаешься. Сына мне угробил, а сам плодишься. Где дурь?

Барон замотал головой.

— Где, герасим? — заревел Степаныч.

— Да, вот, ммть, смотри, ммть, где чище, там и держат, — Канителич показывал на тумбочку у окна.

Степаныч зыркнул на Канителича бычьими глазами и обернулся к тумбочке, вокруг которой на самом деле образовался как будто оазис чистоты. Объедки и мусор отметены, и сама она блестела посреди грязи и тусклоты как алтарь. Степаныч подошёл к тумбочке. Стало тихо. Барон с сыновьями не мигая и не дыша смотрели на Степаныча, жена Барона еле слышно подвывала. Степаныч дёрнул дверцу тумбочки и зажал нос рукой, глянул на Канителича.

— Афганский, ммть, — объяснил Канителич, — кому клизму ставил, Барон, ммть, себе, ммть, или жене, или ублюдкам?

В тумбочке в центре лежали горкой пакетики с желтовато-коричневым порошком, и упаковка разовых шприцов. Степаныч встал и медленно, почти торжественно, сопровождаемый взглядами синяков, подошёл к Канителичу и протянул раскрытую ладонь. Канителич так же торжественно передал канистру Степанычу. Сыновья Барона попятились к дивану и теперь всё семейство в пять пар глаз глядело на римского сенатора в белой тоге с канистрой соляры.

— Ты, Барон, угробил мне сына, а я угроблю вас всех.

Жена Барона расширила глаза, разинула рот и стала громко протяжно кричать “ааа-ааа-ааа!” Барон расставил руки, защищая её, и верещал что-то на своём языке, а Степаныч посмеиваясь, открутил крышку канистры и стал поливать матрацы у стены напротив:

— Ты чего, дурак, что ли, Барон? Ты не Барон, ты — баран, — Степаныч с удовольствием вдыхал острый запах бензина, который глушил духоту и вонь из тумбочки, — думаешь, я тебя подожгу и ублюдков твоих? — Степаныч повернулся к Барону, — нет. Я дурь твою уничтожу.

И тут Степаныч чеканно зашагал вокруг тумбочки, заливая её бензином и громогласно, ритмично возглашая:

— Воин, помни! — Барон зажмурился, — ты являешься представителем армии, которая протянула руку помощи народам в их борьбе против империализма и внутренней реакции. — Канителич вытянулся у косяка, лицо его окаменело, губы беззвучно вслед за командиром шептали текст, — будь безупречен в поведении, свято храни интернациональные традиции отцов и старших, будь надёжным стражем безопасности и территориальной целостности южных рубежей нашей Родины.

Когда упали последние капли, Степаныч медленно под вой жены Барона, поднял крышку, отдал Канителичу вместе с канистрой и, неотрывно глядя на трясущихся синяков, вновь протянул руку. Канителич достал из-за отворота шапки зажигалку и вложил в ладонь Степаныча.

— Я, Барон, дурь твою уничтожу, — Степаныч подошел к столу и из кучи неопределённого хлама выудил газету, свернул в трубку, — а те, кто тебе эту дурь дали, — Степаныч щёлкнул зажигалкой и запалил газету, — уроют тебя.

Степаныч заорал, и лицо его, освещаемое трепещущим огнём снизу, было диким:

— Советский воин, будь же достоин великой исторической миссии, которую возложила на тебя наша Родина — Союз Советских, Социалистических Республик, — и запустил горящим факелом в открытую дверцу.

Тумбочка вспыхнула. Едкий запах бензина смешался со сладким дерьма. Пламя метнулось вбок на матрацы и через секунду уже лизало стену, цеплялось за отвисшие обои и норовило захватить потолок. Жена Барона завизжала и стала колотить мужа по спине, мелкие сыновья ёрзали, вжавшись в разодранную спинку, зажав уши, а Барон со старшим дёрнулись к тумбочке, но Степаныч топнул ногой, и те сели. Барон, подавшись вперёд, кусал губы, бормотал что-то очень похожее на шаманское заклинание. А римский сенатор, заложив руки за спину, смотрел как пламя превращает матрацы в чёрное месиво, как огонь свистит внутри тумбочки, вырываясь наружу, и облизывает её оранжевым языком.

Канителич вывел сенатора из оцепенения:

— Степаныч, ммть, надо тушить, ммть, хватит.

Степаныч вздрогнул, вдруг стал очень сутулым, лицо из красного бешеного стало землистым. Он прошёл мимо Канителича, кинул последний взгляд на Барона и очень тихо произнёс:

— Туши, — и вышел из комнаты.

Канителич суетливо глянул сначала на горящую тумбочку, потом на Барона, потоптался и выскользнул за Степанычем. С лестницы семейство синяков услышало вопль Канителича:

— Пожар, ммть, по-жа-а-ар!

Барон заорал что-то жене, рванулся с дивана, и стал вместе со старшим сыном накидывать на тумбочку матрацы, которые ещё не успели загореться. Жена кинулась в кухню, толкая перед собой за шиворот мелких детей и на кухне, гремя кастрюлями, они стали набирать воду и таскать в комнату.

Канителич выбежал наружу и увидел Степаныча. Тот стоял обратившись лицом к пустырю, освещаемый сзади мерцающим заревом пожара. Жар нежно касался стоящих внизу сенаторов. В подъезде захлопали двери, раздался крик, кто-то побежал вызывать пожарных.

Степаныч, не оборачиваясь и держа руки за спиной, побрёл по бугристой тропинке через пустырь. Вдалеке за деревянными домами блестела гирляндами дамба. Канителич пристроился рядом:

— Степаныч, ммть, так где Гвоздь-то?

Степаныч задумчиво глядел в землю:

— Да, не было его тут, не врут талибы. Ведь не врут? — Степаныч пристально посмотрел на Канителича.

— Никак нет, не врут, ммть.

Степаныч улыбнулся и поёжился. Он протрезвел, и холод теперь лез под простыню. Канителич набросил на Степаныча красную ветровку-никидку, нацепил свою куртку, и догнал командира.

— И молодой твой прав, скотина. Сильно аккуратно окно выставил, а я кровь увидел, меня и накрыло.

— Да, немного же было, ммть, Степаныч.

Степаныч остановился и укоризненно посмотрел на Канителича

— Это — сын. Сына кровь.

— Ну, да, ммть, — Канителич опустил голову.

— В город он поехал, за правдой, вот что. Давно обещался.

Канителич помолчал, размышляя, затем произнёс:

— Да, какая там правда, ммть? Детские страшилки, ммть, нытьё.

Степаныч покачал головой.

— А для него — не нытьё.

Они шли молча, пустырь закончился, предутреннее небо стало совсем чёрным.

— Твой тарантас на ходу?

— Так точно, ммть.

Сенатор в белой тоге и красной накидке распрямил плечи. Он знал, что нужно делать. Он посмотрел на верного товарища. Сейчас прежде всего накатить, согреться и в город. Всё образуется. Главное, чтобы Гвоздь не успел наглупить.

Степаныч ухмыльнулся и лукаво произнёс:

— Есть на свете три дыры…

Канителич осклабился и заорал в ответ, а налетевший ветер со снегом проглотил концовку поговорки, но Степаныч знал. “Термез, Кушка и Мары”, конечно, а ещё:

“Есть четвёртая дыра,

Это служба в ДРА”.

Ничего, всё разрулим, всех построим.

Белые тоги в красных накидках зашагали бодрее.