Димас видит Гвоздя

Гвоздь стоит на тротуаре. Стоит на одном и том же месте спиной к кофейне лицом к церкви уже почти два часа. Сначала он топчется, косится на лежащую перед ним шапку, заглядывает в глаза прохожих, которые в основном отворачиваются и стараются поскорее проскользнуть мимо. Весенний холод заползает ему в рукава, промёрзший асфальт жжёт пятки через тонкую подошву кроссовок. Гвоздь смотрит на руки, они красные, обветренные. Он достаёт из кармана маленькую булавку, покрашенную золотой краской, и быстро колет ею кончик каждого пальца на обеих руках по очереди. При этом он щурится от боли и как будто улыбается. Закончив, Гвоздь прячет булавку в кармашек джинсов, и глубоко запихивает руки в карманы.

Тело коченеет. Гвоздь прикрывает веки и слушает, как в шапке на тротуаре время от времени звенит брошенная мелочь. Когда он слышит звяк, его рот дёргается в улыбке. Ссутулившись, пряча подбородок в воротник куртки, он прислоняется спиной к высокому окну кафе, за которым несколько мужчин и женщин тянут горячее коричневое варево из больших кружек и пялят глаза в телефоны, а около кассы квадратный молодой человек в пальто, с почти лысой головой и с портфелем в руке, принимает от баристы белый бумажный стакан с зелёной пластиковой крышкой. В его широкой лапище большой стакан почти не видно. Он пробует кофе, расплывается в улыбке, показывает девушке за кассой большой палец, и произносит что-то, от чего девушки и парень за стойкой смеются. Мужчина подхватывает кожаный портфель, поправляет шарф и распахивает стеклянную дверь на улицу. Краем глаза он замечает попрошайку, и тут же неудобно задрав полу пальто, засовывает руку в карман брюк, выгребает мелочь и, ссыпая её в кепку, мельком смотрит в лицо парню. Улыбка, которую мужчина вынес из кофейни, испаряется, он замирает и глядит на парня неотрывно. Попрошайка, услышав звякнувшие монеты, дёргает губами “спасибо”, но не открывает глаза.

Шурша по мокрому асфальту, проползают и пробегают через перекрёсток машины. Утренние воробьи чирикают редко машинально, и поймав в глотку студёного воздуха, испуганно затыкаются. Мимо мужчины в кофейню юрко вбегают люди, за теплом, и булкой и модным аксессуаром в виде большого бумажного стакана в руке с наклейкой и беззаботной каракулей чёрным фломастером на зелёной крышке, чтобы развеселить себя в последние минуты пребывания на воле, пред тем как зайдут в офис, получат дежурные улыбки и вялые вопросы типа: “кофеёк?”, “м-м-м прикольно”, “ради кофе готов на всё, даже на работу”. И остывший стакан хлопнется на стол, и будет маячить тут, остынув, может быть до обеда, вместе со сладким вкусом в рту, напоминая о свободе там, снаружи высоких стеклянных окон прозрачной офисной тюрьмы.

Димас стряхнул оцепенение. Гвоздь всё стоял с закрытыми глазами, и Димас потянулся, чтобы тронуть его за рукав, и почти произнёс что-то, но передумав, одёрнул руку и пошёл прочь. Пройдя пару шагов, он обернулся, хмыкнул и, пожав плечами, сказал себе под нос:

— Ну, и дела, — поскрёб лысую голову и двинулся дальше к переходу.

Гвоздь пристально смотрел ему вслед.