Мужик бутерброд

Ровно в семь тридцать утра того же дня, четвёртого марта 2012 года Василий Бочкин тридцати-трёх с половиной лет, без определённого места жительства и работы, толкнул суровой рукой стеклянную дверь кофейни, что напротив церкви “Усекновения главы Иоанна Предтечи”, в центре Красноканска, неподалёку от конечной трамвая и бывшей конфетной фабрики, — и с неудовольствием заметив, что за стойкой никого нет, нетерпеливо хлопнул ладонью в кожаной нечистой перчатке с отрезанными пальцами по стальному звоночку, какие обычно бывают на стойках в кофейнях и гостиницах. На весёлый призыв явилась вялая девушка с заспанным лицом без макияжа в каре ярко красных гладко расчёсанных волос, и произнесла:

— Ты чего так рано? Сказано же было, не раньше восьми.

Она прошла мимо Василия и поднявшись на цыпочки, закрепила над дверью жёлтый колокольчик.

— Доброго вам утра, Настенька, — гаркнул Василий, и добавил с сомнением, косясь на красные волосы, — красавица. А чего ждать? Я же знаю, что вы уже с половины здесь. Пока оденусь, пока чего-того — и уже работаю.

Красавица недовольно хмыкнула, скрылась в проёме между полками с кофейными банками и чашками и вынесла из-за стройки два листа фанеры с точащими проволочными перетяжками, брезгливо держа их пальчиками. Надпись на фанерных листах кричала:

“Работа такси на Фестивале!

Звони!”

и телефон.

Василий радостно схватил орудие производства и уже нацелился напялить его на себя, но Настенька, остановила его:

— Стой, стой, вот, — она снова разбуженной черепахой рванула за стойку и вынесла рулон плотной бумаги, — вот надо наклеить на спину или на живот, куда хочешь.

Василий изобразил удивление и лёгкое неудовольствие, развернул лист бумаги, большую типографскую наклейку, и прочёл вслух:

— Канский фестиваль, видео и музыка, программа, пятого марта… “Канский”, ха, вот же ушлые. Название города продали, — и тут сообразил, — ёжки-матрёшки, а зачем мне это? Я же такси рекламирую.

— С такси согласовано, — вяло произнесла Настенька, — а за это ещё денежка, но вечером. Ходишь весь день, даже если визитки раздал, всё равно ходи. Днём выдам тебе бутерброд, — она улыбнулась, — вот визитки, — она вынула из карманов передника две стопки визиток, — вот такси, вот программка фестиваля. В одну руку и в другую, смотри не перепутай. И всё, катись, мне ещё глаза надо нарисовать. Ровно наклеить сможешь?

Услышав про “денежку”, Василий заулыбался, от “бутерброда” просиял, а при последнем вопросе вскричал:

— Обижаешь красавица, у меня ж художка за плечами, — и ткнул себя в грудь большим грязным пальцем в обрезанной перчатке. Настя вздохнула и ушла за стойку, а Василий распластал на полу фанерные щиты, встал на колени, отодрал наклейку от подложки и с первого раза уверенно нашлёпнул её на щит вкривь и вкось. Следующие несколько минут он, матерясь, и в страхе поглядывая за стойку, не выйдет ли Настя, отдирал наклейку от щита, и прикладывал по-новой, разглаживал пузыри, оставляя грязные разводы и тут же оттирая их локтем куртки.

Закончив, он рассматривал лист фанеры на вытянутых руках.

— Ну ты криворукий художник.

Василий вздрогнул. Настенька, насмешливо клоня голову, что-то расставляла за стойкой, глаза чётко прорисованы чёрным карандашиком, красные волосы забраны в хвост на затылке, в мочках ушей и на левой ноздре поблескивают крупные стразы. Взгляд девушки стал твёрдым, ни капли сонливости.

— Чего сразу криворукий, — протянул Василий, он показал Насте на объявление, — слушай, а кто это “почётные члены жюри: режиссёры Барс фон Биер и Фартинг Пе-ки-…не-зе”, Пекинезе, не вышепчешь.

— Не слышал про них?

— Нет, — честно сказал Василий.

— Ну и не надо тебе значит.

— Чего грубишь-то красавица.

— Отработаешь хорошо, получишь пропуск на сеансы и узнаешь. Бонус будет, понял, — Настенька отвернулась, зашипела кофе-машиной, обдавая белые крупные чашки струёй горячего пара.

— Не, не пойду, чушь там и тягомотина. Арт-хаус?

— Ну, да, ух ты слова знаешь? — Настенька беззлобно ухмыльнулась.

— Ну так, художка за плечами.

— Да, слышала уже.

— Смотрел я такой фильм, ну как — не досмотрел. Там то мужик на остановке автобус ждет, то девка плетётся по лесу, ну как ты примерно, только с голубыми волосами, и так полчаса. Я говорю Петрову, “убери эту хрень, давай про Скайвокера поглядим”.

Он задумчиво посмотрел на Настю:

— Что у вас за мода волосы красить, то голубым, то красным. Помыть бы голову, и красота.

— Тебя бы тоже помыть, побрить — и человек. Ещё есть предложения? — Настя вполоборота грозно блеснула стразой в носу.

Василий перекинул лист фанеры на спину и просунул голову между. фестиваль на животе, такси на спине:

— У Петрова в Николаевке ди-ви-ди. Он когда трезвый нормальные фильмы ставит, а когда синий — вот такую чушь.

Он задумчиво перевязывал себя вокруг талии бечёвкой, закрепляя щиты, и добавил без перехода:

— В Николаевке трясёт страшно, особенно по ночам. То, что тут в центре — это считай не трясёт вообще.

— А что они взрывают, что у них там? — Настенька звенела чашками не оборачиваясь.

— Да черт его разберёт. Петров говорит, новое оружие, но он тот еще мудила. А я думаю закроют завод к свиньям, уничтожают взрывчатку. Потому что трещины уже пошли по улицам в Николаевке, и вонь стоит, желтый туман такой, гарь, как горит что-то, но не от завода, а от земли идёт. Всё одно к одному: там пустоты под землёй, яма там, котлован, то ли было сразу, то ли просело от взрывов. У Петрова дом уже по окна в землю ушел, а он не признается, — Василий припоминая разговор с приятелем, начал размахивать руками, горячась, — я говорю, уезжать надо тебе, провалишься, а он — только бухать. Я говорю…

Колокольчик на двери кофейни звонко распахнул дверь и впустил двух девушек, которые испуганно глянули на большого бородатого, жестикулирующего “бутерброда”. Настенька обернулась и сердито мотнула каменным подбородком на дверь. “Бутерброд” осёкся, смутился и бочком обойдя посетительниц, звякнул дверью и высребся наружу.

Утренняя улица была сырой и хмурой. Облака висли густо и низко и давили воздух всеми оттенками серого. Через улицу по обеим сторонам ажурного входа в церковь уже выстроились нищие, пара толстых старух сидела на пластиковых бутылочных ящиках, и стояли трое мужиков, не старых, один на костылях без ноги чуть ниже колена. Ещё несколько коричневых, скорченных фигур стояли и сидели вдоль крашеного белой извёсткой забора.

Василий медленно, не без гордости обвёл взглядом нищих: кто как, а у меня работа, всё-таки, — глянул направо и поднял руку, приветствуя парня, который появился тут вчера и теперь опять стоял почти касаясь спиной высокого стеклянного окна кофейни. В ответ на приветствие Гвоздь только зажмурился, растянул ниткой синие губы и мелко закивал. Со вчерашнего дня о как будто стал ещё худее и сутулился сильнее, как будто ему крутило живот. Василий покачал головой. Надо будет в обед замутить ему тоже бутер. Он широким шагом перемахнул крыльцо кофейни и направился к перекрёстку, приглядываясь и прислушиваясь.

Что-то на улице неуловимо изменилось, но пока не было понятно, что. Он шагал по новенькой брусчатке, подрезая семенящих прохожих, протягивая флаеры и визитки на вытянутой руке и замечая, что люди с интересом приглядываются к надписи у него на животе, и бумажки берут охотнее, чем раньше. Василий приободрился и начал пружинить походку. Работа пошла хорошо.

На другом краю квартала он развернулся и был готов пуститься в обратный путь, как вдруг увидел, как по “зебре” к нему бежит ярко размалёванное цветное пятно: несколько человек в цветастых попугаистых куртках и штанах, пара в темных очках и все без шапок, несмотря на зябкое весеннее утро. Василий замер, а попугаи облепили его, тыча пальцами в щит на животе:

— Look, look, festival, festival! — щебетали маленькие востроносые женщины и дёргали за рукава белозубых мужчин, смуглых с натянутыми на лица улыбками, так что казалось, что слышно треск кожи на щеках. В мозгу Василия замигал фонарик, и он неожиданно для себя громогласно возвестил:

— Велком!

Птицы заклекотали громче, защёлкали в восхищении клювами, захлопали глазами, приподняли очки, так что Василий тут же смутился и стал поспешно совать флаеры гостям фестиваля.

— Вот программка, да, вот, а вот — такси. Не понимаешь? Та-кси. Да, да, тЭкси, тЭкси. Тут написано “работа”, но можно вызвать тоже. Вызвать. Понимаешь? — он прикладывал к уху широкую как лопата ладонь и крутил пальцем невидимый диск телефона, — велком, велком, — Василий почувствовал позыв к гостеприимству и начал тыкать пальцами по сторонам, — вот это у нас церковь, а вон там фабрика, конфеты делают, а там трамвай, он на завод ходит, там делают взрывчатку. Взрывают, бух, бух. Трясёт страшно, что? Не понимаешь? Тря-сёт, а вот теперь не трясёт, точно, — и тут Василия осенило, вот что стало по-другому! — не трясёт, вы приехали, и не трясёт!

Разноцветная щебечущая стая отлипла от “бутерброда” и засеменила дальше по улице щёлкая фотоаппаратами на купола церкви, начинавшие поблёскивать под внезапными лучами солнца, на трамвай, который вальяжно позвякивая, выкатывался, разворачивался на конечной, отправляясь за ночной сменой на завод. Было тихо, земля не дрожала, сверху от гор не грохотало. Улица дышала добродушным умиротворением. Прохожие с интересом разглядывали залётных птиц, сжимая в ладонях программки фестиваля, и то тут, то там из дворов выруливали парни в спортивных костюмах, кожанках и черных туфлях, стояли, подперев стены, буравили насмешливым взглядом иностранцев, которых ближе к обеду становилось всё больше, слюнявили семечки или нажёвывали жвачку и прикидывали, за сколько можно будет сбыть вон ту камеру или вон тот телефон.