Возьмите себя в руки

Каждое утреннее пробуждение было болезненным, как будто чья-то суровая рука с треском выдёргивала его из липкой паутины забытья и возвращала к жизни. Поняв, на каком свете находится, он лежал с закрытыми глазами и фантазировал, как выглядит его очередная квартира, которую не мог рассмотреть ночью: он переезжал впотьмах и, наощупь добравшись до кровати, падал и отключался.

Он чувствовал, что раны заживают, повязки на ногах и руках уже не испачканы кровью, и шею не надо залеплять пластырем. Он слушал стихающую боль в конечностях и пытался во всех подробностях вспомнить обстановку за дверью спальни. Потом бродил по комнатам с чашкой кофе и проверял свои догадки.

“В прошлой плетёное кресло было у окна, а здесь мягкое, облезлое у стены. Цветы на столе были белые, а тут розовые. Не пахнут, а, искусственные. Стол был круглый, а тут квадратный и скатерть. Стены белые, больничные, ну, это так везде”.

Сайк трогал стену, и на пальцах оставался белёсый известковый след. Он садился на корточки, прислонившись к стене — пусть пачкает, не важно — и уставившись в задёрнутое тюлем окно, вслушивался в уличный шум. Раздвигать шторы запрещено. гул редких машин, чьи-то шаркающие шаги; вот, позвякивая, проехал велосипед, дети закричали и убежали. Он напрягал слух, стараясь проникнуть дальше, перескочить улицу, оставить позади заборы и дома, а там — лес, птичьи голоса, визг мартышек, плеск водопада… И тут же совсем близко вдруг скрежетал грузовик, и иллюзия рассыпалась.

Поначалу он с любопытством исследовал каждое новое убежище, но через месяц скитаний фантазировать стало неинтересно. Стало тошно.

— Привычки. Вы должны поддерживать привычки. Начинайте утро как обычно. Во сколько вы встаёте?

— В шесть. Но я теперь не могу сам проснуться.

— Ставьте будильник. На шесть. Что потом?

— Делаю зарядку, пью кофе…

— Делайте всё то же самое. Но осторожно. Ваши раны. Только затянулись. Какой кофе вам привезти?

— …работаю, иду гулять, по саду…

Иду гулять. Чёрт возьми, как просто, но какое наслаждение: просто выйти за дверь и пройтись. Сайк сощурил глаза и посмотрел на окно. За раскалённым тюлем мутно светило солнце и маячили жёлтые и оранжевые пятна домов и зелень. Сайк нахмурился и отвернулся от окна:

— … разговариваю с Соней. Может быть, забираюсь в джунгли до обеда, может, беру с собой жену, хотя она не любит: насекомые, змеи…

— Вы должны взять себя в руки. Обезболивающее. Вы уже не принимаете? — сопровождающий человечек показал на нетронутый стандарт таблеток на тумбочке. Сайк, не поднимая глаз, мотнул головой. — Ехать. Мне надо ехать, — сказал человечек, — продукты в холодильник. Положите.

Молчание.

— И кофе. Я взял Урамбама. Дорого. Но Контора хочет вас взбодрить.

— Спасибо.

— И перекись. Я привёз ещё бутылку. Не забывайте обрабатывать раны. Жара страшная. Инфекция.

— Спасибо за заботу. Скажите…

Сайк осёкся, человечек молча ждал продолжения.

— Скажите, в следующий раз, когда вы приедете, что-то случится? Что-то новое произойдёт?

Человечек с любопытством смотрел на Сайка.

— Ну, вы понимаете, этот страх… И ещё тоска. Мне кажется, если скучно мне, то и всем… Всем остальным тоже ужасно скучно.

Человечек пожал плечами:

— После того. Что с вами случилось. Скука — то, что вам нужно.

Почему он так по-дурацки разговаривает? Эти паузы, как будто выдавливает слова.

Щёлкал замок двери, и Сайк оставался один до ночи, до очередного переезда.