Пиджак утром
Сковородка зашкворчала. Пиджак очнулся и стал скрести лопаткой. Ну вот, яйца пережарил. Ненавижу. Яичница требует полного вовлечения. Белок должен стать белым, без противной склизкой плёнки, а желток остаться жидким, чтобы макать в него хлеб, поджаренный тут же в сливочном масле. Маша, впервые увидев, как он ест яичницу, сказала: “ну, ты свинья, с кем я живу”. В общем, Пиджак прошляпил, включил слишком сильный огонь, и желток затвердел. Он с отвращением зацепил прямо со сковородки и засунул в рот горячую сухую бело-жёлтую массу, которая тупо воняла яйцами, фу. Чтобы забить яичный вкус откусил хлеб. Он был хорош, жирный в масле и сливочный. От плиты дыхнуло жаром. Пиджак переставил сковородку на стойку подальше от пышущей плиты и стал есть сухую яичницу, запивая остатками вчерашнего чая.
«Не знаю, как вы, но я начинаю утро с яичницы. И если яичница удалась, то значит, и день будет хорош. А если вот такая, то…»
И фотку повесить. Да. Или не надо? Красивую еду показывают обычно, чтоб привлекала? Красивая набирает тысячи лайков.
«Оцените мою яичницу по пятибалльной шкале».
Чего её оценивать — дрянь, чистая мерзость.
— Ты опять стоя ешь? Ты теперь дома вообще садиться не будешь? — из спальни выползла Маша, щурясь на свет, голос спросонья полушепчет-полустонет.
— Неа, не буду. Сидение убивает, я же весь день сижу.
Жена пожала плечами:
— Опять с самого утра мрачный? Ничего не убивает, работа сидячая просто, — и пошатываясь направилась в ванную.
— Ты чего поднялась так рано? Я мелкого сам соберу, не хотел тебя будить.
— Да, как ты его соберёшь, — и щёлкнула дверью.
— Как-как, попой об косяк, нормально бы собрал, — кинул Пиджак вдогонку, и буркнул, как казалось, вполголоса, — не хуже тебя бы собрал.
— Я всё слышу, — в ванной зажурчала вода.
Пиджак сунул сковородку и тарелку в раковину и уставился на листок, прицепленный к холодильнику магнитиком: сине-белые мальчик и девочка целуются, головы склеились, двухголовое существо с закрытыми глазами и длинными ресницами, берлинская гжель. На листочке “список добрых дел” на неделю, ровный почерк жены и каракули Пиджака. “Коммуналка, молочная смесь, детское питание, поликлиника-прививка”, — это написала жена. А ниже сбоку криво ещё что-то неразборчиво. Пиджак сощурился, глядя на собственный каракуль. Сибас, себес, собес?… “Сервис”. Точно — сервис. Сегодня могут взять машину. Надо мчаться.
И он помчался в детскую будить малого.
Вовка как обычно в будний день спал без задних ног, которые свешивались с края кровати, одеяло комом на голове. Ну конечно, не суббота же, и не воскресенье, можно не вскакивать в шесть утра. Когда в школу надо — не добудишься, а вот в выходные — ранняя пташка.
“Как понять, что выходной? Дети вскочили ни свет, ни заря. Как понять, что будний день? Хрен добудишься”.
Неплохо. Пока буду в сервисе, надо будет вывесить на стену.
— Вован, Вова-ан, давай вставай, в школу, в школу.
Вован заворочался, но не просыпался.
— Да иди собирайся, я сама разбужу и соберу, — сзади к кровати подошла жена, — Вовка, поднимайся, малыш.
— Слушай, давай я заплачу коммуналку карточкой с телефона, зачем мотаться в банк.
— Нет, я уж сама, надёжнее будет, я потом квитанции сохраню, так спокойнее.
— Бумажки эти собираем, как нищеброды… — Пиджак поморщился, — ну, и зачем переться по морозу с коляской?
— Ну, нам же гулять же надо, соберёмся, утеплимся и прогуляемся с Марюткой. Вовка, просыпайся, в школу опоздаем.
Вовка замычал и сел на кровати.
— Доброе утро, сынок.
— Добое, мама.
— И показания передать надо.
— Не сегодня, — голос жены стал устало укоризненным, — заплатить до десятого, передать — до двадцать пятого. У тебя что-нибудь в голове держится? Давай снимай памперс, надевай трусики.
— Держится, что-то, — отрешённо сказал Пиджак, а Маша уже включила бытовуху:
— Да, и ещё: будешь в детском мире, купи памперсы Марютке и Вовке тоже, там есть специальные для больших детей.
Пиджак погладил Вовку по голове:
— Давай сынок, — Вовка слез с кровати и ушлёпал в большую комнату, — слушай, мне сегодня в сервис надо, я забыл.
Маша сидела на полу, вытаскивая из ящика комода Вовкину экипировку. Услышав про сервис, она напряжённо посмотрела на Пиджака:
— А сколько за ремонт? У нас же целый список подарков, учителя, тьютор, воспитатели.
— Воспитатели?
— Ну да, мы же обещали зайти, рассказать, как Вовка в первом классе справляется, ну и Марютку они хотели посмотреть.
— Что цирк, что ли: “посмотреть”. Мы же уже благодарили, когда уходили из садика.
— Ну, надо, восьмое марта всё-таки.
— Разорительно.
— А как ты хотел?
Пиджак не был уверен, как бы он хотел. Не кстати, конечно, этот сервис, но на панели уже месяц горел “чек” двигателя, нервировал, и нужно было решить, проверить, чтобы спать спокойно.
— В прошлом месяце стиралка с холодильником, сколько там ушло на ремонт, теперь машина, — жена цокнула языком и выдернула из ящика носки, — Вовка ты где, ты пописал? Иди одеваться.
Пиджак присел на край кровати. Он почувствовал как список “добрых дел” навалился и выдавил утреннюю бодрость через уши наружу. Бодрость улетучилась в пространство, оставив его обескураженного, ссутулившегося на краю кровати. В зеркале шкафа он видел свою согнутую колесом спину, складки жира на животе и тощие руки. По лбу пошла испарина.
— А, штраф за эвакуатор? — жена подняла указательный палец, как будто перечисляя веские аргументы, — ты же оплатил, автолюбитель?
— Да, оплатил, оплатил.
— У вас премия никакая не намечается?
— Ха, — Пиджак вздохнул. Конечно, нет. Вот наивность.
— Ну, ещё заказы взять, посидеть вечером. А, да, сидение убивает, я забыла, прости.
— Ничего смешного.
Жена увидела, что Пиджак сник.
— Ну, что ты такой хмурый? С утра чернее тучи. Или я уже это говорила…Вовка натягивай сам вторую штанину — она потянулась и погладила Пиджака по волосатой ноге, — на работе что-то случилось?
— Ничего. В том-то и дело, что ни-че-го.
— Не хочешь рассказывать, ты вообще ничего не рассказываешь, — Маша обиженно убрала руку, бросила сворачивать носки и с досадой сунула как есть обратно в ящик.
— Да, не в этом дело.
Вот чёрт, Как же объяснишь?
— Ничего не происходит, понимаешь, какая-то возня. Смысл есть только раз в месяц, когда на карточку деньги приходят, но это же неправильно, когда нет другого смысла?
— Но платят-то исправно.
Чистая правда. Для городка — редкость, предмет зависти.
— Но я ничего не чувствую, какая-то вонючая возня. Восемь часов в день не живём, а возимся. Возимся и стареем. “Что ты сегодня делал на работе? — Старел”. Ужас. Мрак. Может мне уволиться?
“Не живём, а возимся”.
Хорошо, прямо афоризм, надо вывесить сегодня тоже. Интересно, а когда это всё началось, ну, в какой момент всё сломалось, пошло наперекосяк? Ведь было же раньше как-то, веселее что ли…
Молчание, и потом тихо, робко как-то Маша сказала:
— Не кисни, до зарплаты дотянем, главное, чтобы никто не заболел, и вообще, я же в конце концов выйду на работу.
Это же ещё два с половиной года. Тут Пиджак услышал интонацию жены и увидел, что она смотрит на него снизу вверх, поникше, грустно, сидит на полу, а вокруг оседают пыльными хлопьями только что выплеснутые им наружу слова.
— Прости.
— Да, ладно.
— Да, я и не кисну, справимся.
— Конечно, справимся.
Ну, зачем наболтал, размазня. Стыдно.
— Я, я справлюсь.
— Конечно, ты молодец, от меня вот никакого толку, я же не работаю.
— Ну не надо, ну прости, я не хотел, не для того говорил. Я поэтому и не рассказывал ничего, что только хуже будет.
— Папа я готов, — Вовка появился в дверях, ботинки в разные стороны, шапка на глазах, куртка комом на плечах.
Жена невольно улыбнулась, лицо посветлело.
Пиджак чмокнул Машу в макушку, и пошёл переодевать Вовку. Потом нацепил на себя рубашку, застегнув на все пуговицы доверху, немного помешкал у шкафа, выбирая из дюжины аккуратно висящих пиджаков разных оттенков: синих, серых, чёрных, блестящих и в мелкую клетку, выбрал серый. Взял портфель и вышел в прихожую.
Он успел намотать шарф и начал застёгивать куртку, когда, вдруг снова энергичная, подскочила Маша:
— Так, — она молниеносно распахнула его куртку и дёрнула вниз шарф, — на рубашке верхнюю, — и расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, — на пиджаке — нижнюю, сколько можно говорить, не ходи как чмо.