На веранде

— Тебе это было нужно? Ты уверен?

Сайк молчал.

— Ты принял обезболивающее?

— Да.

Соня поставила чашку и уселась рядом на плетёный диван с бамбуковыми подушками. Они расположились на веранде у входа в дом. Вечерняя прохлада и зелень апельсинового сада дышали запредельным, каким-то недостижимым спокойствием.

За высоким забором, раскрашенным со стороны дома индейскими орнаментами, вырастали стеной стрекочущие на все лады джунгли, волнами поднимались выше, превращаясь в скалы, подсвеченные золотой ниткой заходящего солнца. Каменный, раскалённый за день дом — да, он пока был цел и невредим — дышал жаром и готовился ко сну.

После возвращения с площади Сайк не мог заставить себя зайти в дом. Ему казалось, что хаос преследует его и войдет вместе с ним. Молодой полицейский нехотя помог ему доковылять до веранды и передал на руки заплаканной Соне. Она носила ему из дома воду, бинты и спирт, а Сайк боялся даже обернуться и посмотреть на дом. Ему как будто было стыдно перед своим жилищем. Там внутри за дверями был их быт, их обычная хоть и взбалмошная жизнь. Теперь он чувствовал, что сломал её, и смеет войти назад. Выбросил ключ.

Сам выбросил.

Сайк посмотрел на Соню. Она уже перестала плакать, но села рядом с ним, увидела его заклеенную пластырем шею, и её взгляд снова влажно заблестел.

— Все-таки этот дом чересчур огромный для нас, — сказал Сайк. Он большим пальцем медленно провёл по её векам, убирая солёную влагу.

Соня отвернулась.

— Согласна, — еле слышно сказала она, — и вычурный такой. Это не ты, это не про тебя.

Сайк обернулся. Там за распахнутой дверью возвышалась огромная стеклянная стена, нависающая над обрывом.

— Но зато, какой вид, простор для глаз, — Сайк усмехнулся, и сад. Вот сад — это вещь. Давай снесём дом, поставим палатку, и будем жить в палатке в апельсиновом саду над пропастью.

— Давай.

— Все будут думать, что за забором особняк какого-нибудь толстосума, а тут — просто палатка.

Соня усмехнулась:

— Поздно, все уже знают, что здесь особняк толстосума. Сумасшедшего толстосума, — её заплаканные глаза улыбались.

Вдруг Сайк крепко взял её за руку:

— Да, уверен.

— В чём?

— Ты спросила, уверен ли я, что мне это было нужно. Да, уверен, мне было это необходимо.

Соня кивнула.

— Да я и не сомневалась…

— А ты уверена? — Сайк неотрывно глядел на неё, — ты боишься, да?

— Я хочу уехать отсюда, хотя бы на время, — Соня погладила руку Сайка, сжимавшую её кисть, — смотри, опять тебя показывают.

Сбоку веранды, чтобы не загораживать вид на горы, мельтешил экран телевизора. Соня нырнула за спинку дивана и защёлкала пультом, прибавляя громкость. Сайк нехотя повернулся к телевизору. С экрана на него смотрел он сам. Голый по пояс, грудь залита кровью, алые струйки по шее справа и слева. Над его телевизионной головой болтались, задевая волосы, две оранжевые щётки микрофонов на длинных ручках-удочках.

— Суровая рожа, — задумчиво сказал Сайк, — и голос гнусавый.

На экране грузный усатый корреспондент в зелёной рубашке с крупными красными лоскутами на плечах тыкал в лицо Сайка микрофоном с длинным малиновым наконечником.

“Ваша акция — шок для Санта-Роса, скажите, чем вы руководствовались, что вы хотели этим сказать?”

Картинка на экране сильно дрожала. Корреспондента, Сайка, и оператора толкала со всех сторон прыгающая и орущая толпа, в основном немолодые женщины. Они трясли кулаками, то и дело доставая Сайка, но из-за его огромного роста могли дотянуться лишь до плеч. Злобные лица заглядывали в камеру и визгливо выкрикивали:

“Santa Rosa castigar! Santa Rosa castigar!”

Санта-Роза, покарай…