Гвоздь бежит

— Что же это, а Степаныч? Что же будет?

Баба Тоня присела на скамейку у плиты и бессильно бросила руки на колени. Аркадь Степаныч хмыкнул и легонько пнул Гвоздя, который лежал тут же на полу на облупленных досках, поджав колени к лицу.

Гвоздь вздрогнул и зачастил «что же будет, что же будет…»

— Да, ничего особо не будет. Чего ты переживаешь, я же не переживаю, — Аркадь Степаныч замахнулся, чтобы снова пнуть Гвоздя, но тот как будто почувствовал, забормотал громче. Степаныч плюнул и полез под скамейку.

— Я же не переживаю. И ты не переживай. Ты ему кто? — Степаныч кряхтя вытащил из-под скамейки два крапивных веника, и стоя на коленях, посмотрел на бабу Тоню в упор, — ты ему — никто, и чего тебе переживать-то. А я ему – отец. И ничего с ним не будет, с психом, верно Гвоздь, — неожиданно заорал Степаныч прямо в ухо Гвоздю и поднялся на ноги.

— Верно, верно, — частил Гвоздь, раскачиваясь на боку. Баба Тоня всхлипнула:

— Ну, как никто? Соседи всё-таки, не чужие люди же, – глаза её сузились и увлажнились.

По крыльцу затопало и заскрипело, распахнулась дверь. На пороге появился Канителич и ещё какой-то хмырь помоложе. Спиной Гвоздь почувствовал холод от двери, приподнял голову, и между ног вошедших увидел сумерки и крупные плавные хлопья снега.

— Половик! — крикнул Степаныч и ткнул в грязную скомканную тряпку, — не грязните.

Канителич запахнул дверь, задвинул молодого себе за спину и аккуратно расправил тряпку носком сапога.

— Ты, Степаныч ммыть, чистюля ммыть.

— Не обзывайся.

Канителич осклабился. Молодой, выглядывая из-за спины, аккуратно похлопал его по плечу. Канителич обернулся, и молодой, выпучив глаза, беззвучно зашевелил губами: “скажи-скажи”.

Канителич нахмурился:

— Степаныч, синяки ммть из города приехали, дури ммть привезли. Ты его не выпускай, — Кантелич показал подбородком на лежащего под плитой Гвоздя.

— Да-да, Степаныч, — выпалил молодой, — а то опять же всё лечение на смарку.

— Я тебе не Степаныч, я тебе — дядя Аркадий, запомни.

Он недобро оглядел молодого, который тут же опустил голову, сжался и попробовал спрятаться за Канителичем, но тот мягко взял его за шиворот и выставил вперёд.

— И ничего, не сбежит он, — Аркадь Степаныч вдруг наклонился к Гвоздю и заорал ему в лицо, — верно?! Не пойдёшь к синякам своим?

Гвоздь мелко задрожал и начал зажмуривать и раскрывать глаза:

— Не пойду, не пойду.

— Ну, вот и молодец, — Степаныч крепко обхватил Гвоздя за плечи и легко как куклу поставил на ноги. Гвоздь был выше отца, тощий и узкий в плечах, а Степаныч — квадратный и приземистый. Он обхватил голову сына и притянув вниз к себе, сухо чмокнул в лоб, и тут же отбросил так, что Гвоздь отшатнулся и чуть не упал с ватных ног:

— А ну, пошёл к себе в комнату, — рявкнул Степаныч, — как приду, чтоб спал уже!

Гвоздь залепетал “спал уже, спал уже” и угловато сутулясь, боком-боком проскользнул в комнату направо от входной двери. Аркадь Степаныч закрыл бесшумную, подбитую войлоком дверь, повернул ключ, вынул из замка и многозначительно потряс им в воздухе, обводя взглядом присутствующих:

— На всякий, — и положил ключ рядом с плитой.

— Ой-ёй-ёй, — баба Тоня снова сделала мокрые глаза и закачала головой, заколыхала на лавке шарообразное туловище.

— Да, не причитай ты, — Степаныч игриво пружинкой подскочил к ней и наклонился вплотную, — а может с нами, а, мать? Пропаришься хоть, а?

Баба Тоня нахмурилась, пихнула Степаныча в грудь, тот крутанулся на месте и пируэтом скакнул к буфету, подставил табурет.

— Ну, как хошь, а то смотри — последний шанс.

Канителич с молодым затоптали, заухмылялись. Баба Тоня закряхтела:

— Кобели.

С верхней полки Степаныч вынул три аккуратно сложенные белоснежные простыни. В грязной, забрызганной жиром, пропахшей рыбой кухне они лучились потусторонней белизной. Держа простыни на одной руке другой Степаныч потянулся на соседнюю полку, табурет шатнулся и топнул. Степаныч обхватил простыни и замер, балансируя на полусогнутых.

— Давай ммть подержу ммть, — Канителич протянул ладонь, но Аркадь Степаныч хлопнул по ней свободной рукой.

— Помой сначала.

Степаныч вынул с полки стопку красных банных полотенец и спрыгнул с табурета.

— Ну, всё, двинули. Час топит — пекло адово. Ну, ты как, баба, с нами?

Баба Тоня молча поднялась с лавки и запахнула дырявую куртку:

— Пирогов поставила. Потом принесу Вадику. А вы — алкашня, дома жрать нечего, а они в бане бухают.

— Пироги — это ммть хорошо, ты прямо нам ммть неси, закусь ммть.

Под гыкание мужиков и ворчание бабы Тони вся компания протиснулась в дверь, и кухня опустела. Замигала, потрескивая, лампочка под потолком, как будто понимая, что светить стало некому.

Тут крыльцо снова зазвучало, лампочка перестала мигать, и в кухню, ввалилась запыхавшаяся баба Тоня.

— Телефон-то забыла, вот дура, — бормотала она.

Запах перегоревшего масла и мужского пота вновь ударили ей в нос. Морщась, прищуриваясь в тусклом свете и переваливаясь на плоскостопых ногах, она стала шарить по заваленному грязной посудой столу у плиты пока не наткнулась на свой телефон, синюю кнопочную “звонилку”. Баба Тоня улыбнулась, цыкнула:

— Вот дура, — и направилась к двери.

Взявшись за ручку, она вдруг обернулась и посмотрела в сторону комнаты, где заперли Гвоздя. Она вздохнула, так же переваливаясь, проковыляла к запертой двери и очень тихо стукнула:

— Гвоздик, ты спишь уже?

Молчание. Она чуть помешкала:

— Вадик, — позвала она громче.

В комнате зашуршало, что-то легонько брякнуло.

— Баба Тоня, — голос Гвоздя был очень плохо слышен из-за подбитой двери.

— Не спишь?

— Баба Тоня, выпусти меня.

Она отшатнулась:

— Ой, Гвоздик, ой-ёй-ёй, не проси.

— Ба-а-ба То-о-ня, — застонал Гвоздь.

— Не проси, Вадик, отец тебе сказал, там сидеть. А я тебе пирожков принесу.

— Пло-о-хо мне, ба-а-ба То-о-ня.

Она переминалась, громко дышала, и то и дело всплёскавая руками, увещевала закрытую дверь:

— Не могу, Вадик, ты не спи, если не хочешь, а к синякам нельзя тебе. Ты посмотри, до чего отца довёл. И в доме разруха, — она всхлипнула, — сами же как синяки живёте. А какой был отец-то, красавец, как с войны вернулся, и ты тоже… — она утирала слёзы.

Баба Тоня приложила обе руки к холодной двери и тихо почти нежно сказала:

— Нельзя, Гвоздик, — и тут вздрогнула. Гвоздь заорал из комнаты:

— Я себе вены вскрою!

— Ой, оё-ёй-ёй, да что же ты.

— А-а-а-а, — завыл Гвоздь.

Баба Тоня, повернулась, охая, поковыляла наружу и закричала:

— Аркадий, Аркадий!

Когда крик стал глухим, Гвоздь понял, что она ушла. Он стоял около двери. По спокойному лицу ползала ухмылка. В одной руке он держал маленькую позолоченную булавку и проворно покалывал ею кончики пальцев другой пятерни от большого к мизинцу и обратно. И снова: от большого к мизинцу и обратно. И снова…

В комнате было очень холодно. Пока Степаныч слепил приятелей простынями и подкатывал к соседке, Гвоздь аккуратно вынул восемь гвоздиков и четыре деревянные планки, которые держали мутное стекло в нижней секции окна. Отец не бросится сразу его спасать, не поверит. Но надо торопиться.

Едва голос бабы Тони заглох, Гвоздь сунул булавку в маленький кармашек джинсов, быстро снял с гвоздя у косяка свою с засаленными полами и рукавами куртку и выбросил на улицу в снег. Обхватил ладонью толстый холодный гвоздь, на котором висела куртка, и шатнул пару раз вверх-вниз. Железяка скрипнула и осталась в ладони, как и много тренировочных раз до этого. Остриё заточенное и блестящее.

Гвоздь содрал с себя толстовку и остался в джинсах и мятой белой футболке с выцветшей надписью. По голым рукам пошли пупырки. Он почувствовал, что всё это время в комнате у него были холодные уши. Гвоздь бросился к шкафу и из ящика со стираным бельем вынул два длинных черных носка. Стоя посреди комнаты, он бросил носки около себя на пол. Держа гвоздь в правой руке, он задрал рукав футболки и вытянул вперёд левую руку.

Пора.

Он ткнул остриём гвоздя в тощий бицепс посредине, зажмурился, нажал сильнее и полоснул поперёк, раздирая кожу. Было больно, но кричать не хотелось.

Он посмотрел на порез. Хорошо получилось, с первого раза. На полу заблестели правильные красные кружки. Кровь крупно капала с вытянутой руки. Гвоздь шагнул туда-сюда по комнате, оставляя кровавые следы, немного размазал носком ботинка. Затем он швырнул железяку к двери, схватил с пола носок и толстовку, сунул носок в карман, так что он наполовину торчал наружу. Затем, стараясь не задеть раненную руку, протиснулся в дырку окна и с тихим стоном вывалился в снег. Не тронуть рану не получилось, изнутри на раме остался кровавый след. Хорошо, пусть будет.

Окно в комнате Гвоздя выходило на улицу. Снег перестал, но не успел слежаться. Ботинки утонули в тонком кристально-белом пуху. Со столба в два раза выше одноэтажных домов белым светом поливала лампочка. С той стороны дома слышался глухой крик: баба Тоня ворвалась в баню и звала отца.

Холод ударил Гвоздя, он задрожал всем телом, посмотрел на окровавленную руку и сделал ещё несколько шагов по улочке. Белый пух украсился ямками от красных капель.

Готово.

Гвоздь поднял куртку, перевалился через низкую изгородь и оказался во дворе Канителича. Свет фонаря не доставал сюда. Ночное небо стало отчётливо белым, а внизу зияла кромешная темень, в которой что-то мохнатое заворчало, заскулило, и уткнулось в ноги Гвоздя:

— Тихо, Шериф, тихо, — зашептал Гвоздь, чувствуя, как у него от холода прыгает челюсть.

Он взял пса за ошейник и, стараясь не звенеть цепью, потащил вслепую в сторону странно гудящего сарая с чёрным на фоне белого неба кругом очень большой спутниковой антенны на крыше.

— Подержи, — он положил толстовку и куртку на спину псу, который покачиваясь и сопя стоял рядом. Глаза привыкли к темноте, и Гвоздь видел теперь силуэт большой толстой собаки, с грузом на спине.

— Как верблюд, да, Шериф? — Шериф молчал и покачивался, громко дыша и раздувая бока.

Зачерпнув полную горсть снега Гвоздь вытер кровь с руки, зачерпнул ещё и, сжав зубы, протёр рану, взял одежду и юркнул в незапертый сарай.

После тишины и холода Гвоздь сразу согрелся и оглох. Во всю стену сарая на стеллаже в три ряда до потолка стояли телевизоры. Они работали, светились и разговаривали. Все сразу. Звук смешивался в гудящую кашу, а экраны мельтешили на все лады, Нижний ряд занимали пластиковые телевизоры новых известных и не очень марок. Средний — кинескопные советские. А верхний — совсем старые и пара винтажных с линзой. Посредине стеллажа в нижний ряд был врезан стол, заваленный радиодеталями и паяльниками. Стояло крутящееся кресло с выдранным поролоном. По всем признакам — логово одержимого телемастера.

Рана мокла и сочилась. Гвоздь выдернул из кармана носок, обмотал вокруг бицепса у подмышки и затянул зубами. Потом пошарил по столу Канителича, нашёл какую-то пропахшую химией тряпку и намотал для надёжности поверх, натянул толстовку, куртку, вязаную шапку и замер перед стеной телеэкранов глубоко дыша, напитываясь теплом.

Со среднего экрана в нижнем ряду на Гвоздя смотрел огромный, голый по пояс мужчина в индейской шапке с перьями. Вокруг него прыгала орущая толпа старых и молодых женщин в странных мужских котелках и разноцветных платьях. Торс мужчины было залито кровью, на шее и обеих руках у плеч — набухшие повязки. Когда толпа редела, на заднем фоне появлялись разноцветные стены низких домов, а выше них пальмы и совсем далеко — зелёные холмы.

Гвоздь пошарил сбоку от экрана прибавляя звук. Средний телевизор заорал на фоне и без того громкого гула:

“…и теперь скандальный писатель вынужден скрываться от негодующих жителей Санта-Роса. Представители международного фонда защиты деятелей искусства по непонятной причине от комментариев отказались, ссылаясь на то, что у них нет представительства в Перу. А между тем эта кровавая история приняла уже совсем жуткий оборот…”

Гвоздь обернулся. Шериф царапал дверь снаружи. Гвоздь пригнулся и быстро вышел из сарая.

— Иди домой, иди, чёрт, угробишь сына! — голос звенел эхом. Баба Тоня голосила зычно на весь посёлок. Гвоздь наклонился к Шерифу:

— Перу-Перу. Пальмы, горы. Вот уроды. У них тепло, да Шериф?

Шериф промолчал и на этот раз.

Гвоздь скользнул через двор, перемахнул через ограду и побежал по тени проулка в сторону автобусной остановки.