Дом Сайка

В Санта-Роса нет богатых особняков. Иезуиты построили центральную площадь с храмом Святой Розы и затем много лет опоясывали его каменными домами, пуская во все стороны щупальца улиц и сшивая их концентрическими кольцами проездов. Остальной городской ландшафт забит одноэтажными кособокими домишками с бамбуковыми крышами. Стены сложены из самана, кирпичей из глины и резаной соломы, выкрашенных в яркие цвета и покрытых узорами. Солома торчит из стен, делая каждую постройку похожей на пёстрого дикобраза. Кривые вереницы и сборища пёстрых дикобразов. Если какому-нибудь владельцу авто-мастерской или торговцу глиняными горшками удастся раздобыть достаточно солей, чтобы купить настоящего кирпича, то его лачуга превращается в каменную коробку с забором и водонагревателем на плоской крыше, которая воплощает амбициозную мечту хозяина когда-нибудь выстроить второй этаж, для семьи взрослого сына. Скорее всего, это и есть, по мнению чанго, те самые “богатые особняки”.

Поскольку ни одна из таких коробок за всю историю города ни разу не выросла выше первого этажа, можно было с горечью заключить, что Санта-Роса — это не то место, где сбываются мечты.

Сайк построил дом на утёсе, на самом краю, где джунгли обрываются, и бугристая каменная стена отвесно падает вниз, в головокружительную бездну зелёной долины. Извилистая трещина реки бежит в глубине, блестит и слепит глаза, и застыв над пропастью, с трудом вновь обретя равновесие, поднимешь осторожно испуганный взгляд и видишь, как прямо перед тобой покачивается в солнечном мареве вершина вулкана Кухиато.

Густые джунгли скрывают дом Сайка от города, который лежит у подножия утёса на востоке, а стеклянная прозрачная стена дома высотой в три этажа, обращённая на запад, гордо смотрит на вулкан. Всю внутренность огромного зала, где нет ничего кроме белых стен и красного фортепиано, занимает рисунок огромной распластанной головы какой-то рептилии красного же цвета с жёлтыми контурами глаз, стилизованный под перуанский орнамент: два глаза и две ноздри по бокам, распахнутая пасть и длинный, раздвоенный на конце, закрученный спиралью язык. Из стеклянного зала рисунок просачивается сквозь щель в полу и ползёт вниз по скале превращаясь в шею, лапы и пузатое пупырчатое тело гигантской, сто пятьдесят метров в длину, ящерицы с хвостом, закрученным так же, как и язык, спиралью, только в другую сторону. Жители деревни, идущие по долине, случайно подняв головы и увидев огромную ящерицу в небе, испуганно вздрагивают и шепчут обережные заклинания.

Дороже всего Сайку обошёлся, конечно, этот рисунок и стеклянная бронебойная стена. Половина денег, полученных от премий и гонораров за первую и пока единственную его книгу, пошли на оплату труда художников-скалолазов и стекольщиков, которых пришлось везти из Нью-Йорка. Остальных денег из-за дешевизны материалов и рабочей силы с лихвой хватило и на сам огромный дом на цементных сваях, облицованный “под саман” с торчащей соломой, на сад-оранжерею, на питомник морских свинок — местный деликатес, а также на строительство отдельной дороги от деревушки к дому через джунгли, и пешеходной тропы вдоль скалы на смотровую площадку, откуда можно любоваться гигантской ящерицей. Человеческие ноги топтали эту тропу всего раз. Шумная компания, которую Сайк привёз с собой из Америки, чтобы отметить новоселье, литераторы, музыканты, издатели, журналисты всех рас и полов, каждый по-своему гениальный, но все одинаково сумасшедшие, громко восторгались гигантской ящерицей, вулканом и интерьером дома, по которому Сайка и гостей водил проводник-архитектор — сам хозяин и его жена видели своё жилище впервые, — гости ахали, восклицали, закатывали глаза, и даже величественный пейзаж за стеклянной стеной не мог заткнуть визгливую болтовню. Ночью город сотрясался от музыки, которая катилась с вершины утёса, как раскаты грома. Богемная компания праздновала триумфальное возвращение писателя на родину. Музыканты приглашённые из Санта-Роса, чтобы придать вечеринке местный колорит, сперва с опаской и нехотя согласились прийти, но в итоге не явились.

— Ничего, — скрипнул зубами Сайк, — у нас своей музыки как… да хоть… — он был уже изрядно пьян, — эй, Сванте Свантесон, а ну-ка, давай разбудим вулкан!

И диджей, сухощавый скандинав с белоснежным бобриком волос и седыми закрученными вверх усами кивнул, улыбнулся, плавно вывернул ручки пульта и нордический протяжный бас, колыхнув стеклянную стену зала, вырвался наружу. Компания вывалилась из дома и потащилась, шатаясь, припадая на колени, хохоча и вытаскивая друг друга из кустов на смотровую площадку, где долго в потоках музыкальных частот и алкоголя творила ритуал пробуждения вулкана. Вулкан презрительно позёвывал и дремал.

Вечеринка завершилась сбрасыванием с утёса красного рояля, что по путано сформулированному замыслу должно было символизировать отказ от упорядоченных видов искусств и возвращение в предвечную архаику.

Сайк руководил строительством дома из своей нью-йоркской квартиры, которая целых полгода была завалена чертежами, стены были завешаны эскизами, и день и ночь здесь сидели, бродили, курили и пили кофе самые модные архитекторы. В итоге остался один, перуанец. Возможно, именно благодаря своему происхождению, он смог найти общий язык с эксцентричным заказчиком.

— Понимаешь, знаменитый писатель возвращается на родину. У него должен быть свой дом.

— А что с тем домой, в котором ты родился?

Сайк удивлённо поднял брови, и молодой архитектор спохватился:

— Да-да, конечно: “Санта-Роса не прощает…”

— “…не прощает предателей”.

Они помолчали, затем Сайк сказал:

— Сожгли, конечно. Мне было полтора года, когда родители уехали. Я ничего не помню. Нет-нет, — он уловил лукавый взгляд архитектора и опередил вопрос, — феноменальная писательская память с раннего детства — это к Лео Толстому, это не про меня. Единственное, о чем остались смутные ощущения, это апельсиновый и мандариновый сад. Запа-ах, — Сайк закрыл глаза. — Но… — он поднял указательный палец и стал собран, — я хочу чтобы, когда люди говорят о Санта-Росе, сразу представляли мой дом, чтобы он стал символом города, понимаешь, мой дом, а не этот жуткий храм, — глаза его презрительно сузились, — ещё раз — мой дом, он должен быть как зеркало города, как его квинтэссенция.

— Ну, знаешь, — молодой человек отвернулся, рефлекторно стараясь защититься от напора, исходящего от Сайка. За высоким окном пентхауса, внизу, шумная нью-йоркская осень заливала дождём блестящие машины, сгорбленных пешеходов под куполами зонтов и жёлто-красную листву центрального парка.

Сайк выжидающе молчал, и архитектор, почувствовав зуд в затылке, не выдержал, обернулся. Сайк медленно выговорил:

— Мама любила повторять: ты — это твои желания. Хочешь быть большим, желания должны быть огромными.

— А вы хотите? — неожиданно для себя перейдя на “вы”, осторожно спросил архитектор.

— Хочу, — сказал Сайк, — и буду.