В замечательной экранизации «Собачьего сердца» В.Бортко есть один совершенно небулгаковский эпизод. Шариков ночью у зеркала со свечой вглядывается в своё отражение, трогает себя за лицо, опускает, затем опять поднимает глаза с явным вопросом – кто же я? Такая рефлексия могла бы стать началом перемен в сознании и поведении человекомонстра, но в дальнейшем – в полном соответствии с булгаковским текстом – ничего подобного не происходит. Для чего понадобилось – пусть на мгновение! – духовно очеловечивать этот отвратительный образчик человеческого отребья?
Подобное «улучшение» (по линии сознания) есть в м/ф (1965) по щедринской сказке о мужике и двух генералах. В концовке, после соответствующих тексту рюмки водки и пятака серебра, следует отнюдь не щедринское продолжение: мужик подбрасывает пятак, который, подпрыгивая, скачет по камням тротуара, следит за ним взглядом, а потом обращает взгляд на зрителя, причём в этом взгляде – несомненная хитринка/лукавинка: мол, ну что скажете? Но ведь это совершенно не соответствует щедринскому образу, мужик в тексте совершенно лишён какого бы то ни было самосознания, «беден сознанием своей бедности», безропотно выполняет все приказания паразитов-генералов, без малейшей попытки возразить или возмутиться (хотя бы про себя)…
И наконец шукшинский герой «покушения» на Гитлера из рассказа «Миль пардон, мадам!» (1968) В рассказе, после своего трагикомического «выступления», этот сельский Хлестаков тяжело переживает, страдает, злится, два дня пьёт. В шукшинском же фильме «Странные люди» (1970) концовка совершенно иная: герой, в замечательном исполнении Е.Лебедева, сразу после «выступления», попрощавшись со слушателями, задумавшись, смотрит вдаль, потом — на зрителя, сначала так же серьёзно, потом на лице появляется намёк на извиняющуюся улыбку: мол, простите, войдите в положение… А может быть, поймите?
Что это? Случайное совпадение в обращении с литературой при её переводе на экран? Тенденция? Возможно, есть ещё подобные случаи?